Неточные совпадения
— Узелок ваш все-таки имеет некоторое значение, — продолжал чиновник, когда нахохотались досыта (замечательно, что и сам обладатель узелка начал наконец смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), — и хотя можно побиться, что в нем не заключается золотых, заграничных свертков с наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арапчиками, о чем можно еще заключить, хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные башмаки ваши, но… если к вашему узелку прибавить в придачу такую будто бы родственницу,
как, примерно, генеральша Епанчина, то и узелок примет некоторое иное значение, разумеется, в том только случае, если генеральша Епанчина вам действительно родственница, и вы не ошибаетесь, по рассеянности… что очень и очень свойственно человеку, ну
хоть… от излишка воображения.
— А то, что если ты
хоть раз про Настасью Филипповну
какое слово молвишь, то, вот тебе бог, тебя высеку, даром что ты с Лихачевым ездил, — вскрикнул Рогожин, крепко схватив его за руку.
— То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал,
хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще
как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет,
как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
— Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле такой,
каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я
хоть и рад людям… хорошим, то есть… но… Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
— Извините, князь, — горячо вскричал он, вдруг переменяя свой ругательный тон на чрезвычайную вежливость, — ради бога, извините! Вы видите, в
какой я беде! Вы еще почти ничего не знаете, но если бы вы знали все, то наверно бы
хоть немного извинили меня; хотя, разумеется, я неизвиним…
— Из упрямства! — вскричал Ганя. — Из упрямства и замуж не выходишь! Что на меня фыркаешь? Мне ведь наплевать, Варвара Ардалионовна; угодно —
хоть сейчас исполняйте ваше намерение. Надоели вы мне уж очень.
Как! Вы решаетесь наконец нас оставить, князь! — закричал он князю, увидав, что тот встает с места.
— Да чуть ли еще не бранила вас, князь. Простите, пожалуйста. Фердыщенко, вы-то
как здесь, в такой час? Я думала, по крайней мере
хоть вас не застану. Кто?
Какой князь? Мышкин? — переспросила она Ганю, который между тем, все еще держа князя за плечо, успел отрекомендовать его.
—
Как она в рожу-то Ганьке плюнула. Смелая Варька! А вы так не плюнули, и я уверен, что не от недостатка смелости. Да вот она и сама, легка на помине. Я знал, что она придет; она благородная,
хоть и есть недостатки.
— И судя по тому, что князь краснеет от невинной шутки,
как невинная молодая девица, я заключаю, что он,
как благородный юноша, питает в своем сердце самые похвальные намерения, — вдруг и совершенно неожиданно проговорил или, лучше сказать, прошамкал беззубый и совершенно до сих пор молчавший семидесятилетний старичок учитель, от которого никто не мог ожидать, что он
хоть заговорит-то в этот вечер.
Князь, позвольте вас спросить,
как вы думаете, мне вот всё кажется, что на свете гораздо больше воров, чем неворов, и что нет даже такого самого честного человека, который бы
хоть раз в жизни чего-нибудь не украл.
Без сомнения, я виноват, и
хоть и смотрю уже давным-давно на свой поступок, по отдаленности лет и по изменению в натуре,
как на чужой, но тем не менее продолжаю жалеть.
Что же касается мужчин, то Птицын, например, был приятель с Рогожиным, Фердыщенко был
как рыба в воде; Ганечка всё еще в себя прийти не мог, но
хоть смутно, а неудержимо сам ощущал горячечную потребность достоять до конца у своего позорного столба; старичок учитель, мало понимавший в чем дело, чуть не плакал и буквально дрожал от страха, заметив какую-то необыкновенную тревогу кругом и в Настасье Филипповне, которую обожал,
как свою внучку; но он скорее бы умер, чем ее в такую минуту покинул.
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь,
хоть и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот
как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их всех… что в самом-то деле!
Одно только можно бы было заключить постороннему наблюдателю, если бы таковой тут случился: что, судя по всем вышесказанным, хотя и немногим данным, князь все-таки успел оставить в доме Епанчиных особенное впечатление,
хоть и являлся в нем всего один раз, да и то мельком. Может быть, это было впечатление простого любопытства, объясняемого некоторыми эксцентрическими приключениями князя.
Как бы то ни было, а впечатление осталось.
Ан ей и приятно станет на том свете почувствовать, что нашелся такой же грешник,
как и она, который и за нее
хоть один раз на земле помолился.
— А почему и я-то знаю! — злобно засмеялся Рогожин. — В Москве я ее тогда ни с кем не мог изловить,
хоть и долго ловил. Я ее тогда однажды взял да и говорю: «Ты под венец со мной обещалась, в честную семью входишь, а знаешь ты теперь кто такая? Ты, говорю, вот
какая!»
— Да дай же я
хоть обниму тебя на прощанье, странный ты человек! — вскричал князь, с нежным упреком смотря на него, и хотел его обнять. Но Парфен едва только поднял свои руки,
как тотчас же опять опустил их. Он не решался; он отвертывался, чтобы не глядеть на князя. Он не хотел его обнимать.
— Может быть, очень может быть, господа, — торопился князь, —
хоть я и не понимаю, про
какой вы общий закон говорите; но я продолжаю, не обижайтесь только напрасно; клянусь, я не имею ни малейшего желания вас обидеть.
Но если вам угодно, господин Бурдовский, назначить
хоть завтра же утром у меня свидание и привести ваших свидетелей (в
каком угодно числе) и экспертов для сличения почерка, то для меня нет никакого сомнения, что вам нельзя будет не убедиться в очевидной истине сообщенного мною факта.
Бурдовский уселся молча, немного опустив голову, и
как бы в сильной задумчивости. Уселся вслед за ним и племянник Лебедева, тоже вставший было его сопровождать; этот
хоть и не потерял головы и смелости, но, видимо, был озадачен сильно. Ипполит был нахмурен, грустен и
как бы очень удивлен. В эту минуту, впрочем, он до того сильно закашлялся, что даже замарал свой платок кровью. Боксер был чуть не в испуге.
Тут, напротив, было полное убеждение со всех сторон, и
хоть Чебаров, может быть, и действительно большой мошенник, но в этом деле он высказывается не более
как крючок, подьячий, промышленник.
— И я не верю,
хоть есть улики. Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу лет буду утверждать, что злая! Все они теперь у меня такие, даже эта мокрая курица, Александра, но эта уж из рук вон выскочила. Но тоже не верю! Может быть, потому что не хочу верить, — прибавила она
как будто про себя. — Почему ты не приходил? — вдруг обернулась она опять к князю. — Все три дня почему не приходил? — нетерпеливо крикнула ему она другой раз.
— Да ведь я и не в том смысле о русском помещике говорю,
как вы принимаете. Сословие почтенное,
хоть по тому уж одному, что я к нему принадлежу; особенно теперь, когда оно перестало существовать…
Но
хоть Евгений Павлович и давно уже обращался к нему не иначе
как с некоторою особенною усмешкой, но теперь, при ответе его, как-то очень серьезно посмотрел на него, точно совсем не ожидал от него такого ответа.
— Но чтобы доказать вам, что в этот раз я говорил совершенно серьезно, и главное, чтобы доказать это князю (вы, князь, чрезвычайно меня заинтересовали, и клянусь вам, что я не совсем еще такой пустой человек,
каким непременно должен казаться, —
хоть я и в самом деле пустой человек!), и… если позволите, господа, я сделаю князю еще один последний вопрос, из собственного любопытства, им и кончим.
Он сидел в углу,
как бы ожидая чего-то, а впрочем, и сам не зная зачем; ему и в голову не приходило уйти, видя суматоху в доме; казалось, он забыл всю вселенную и готов был высидеть
хоть два года сряду, где бы его ни посадили.
Рогожин, видимо, понимал впечатление, которое производил; но
хоть он и сбивался вначале, говорил
как бы с видом какой-то заученной развязности, но князю скоро показалось, что в нем не было ничего заученного и даже никакого особенного смущения: если была
какая неловкость в его жестах и разговоре, то разве только снаружи; в душе этот человек не мог измениться.
Покажите мне связующую настоящее человечество мысль
хоть вполовину такой силы,
как в тех столетиях.
Ни в болезни моей и никогда прежде я не видел еще ни разу ни одного привидения; но мне всегда казалось, еще когда я был мальчиком и даже теперь, то есть недавно, что если я увижу
хоть раз привидение, то тут же на месте умру, даже несмотря на то, что я ни в
какие привидения не верю.
Еще недавно рассмешило меня предположение: что если бы мне вдруг вздумалось теперь убить кого угодно,
хоть десять человек разом, или сделать что-нибудь самое ужасное, что только считается самым ужасным на этом свете, то в
какой просак поставлен бы был предо мной суд с моими двумя-тремя неделями сроку и с уничтожением пыток и истязаний?
Не понимаю, почему людям в таком же,
как я, положении не приходит такая же мысль в голову,
хоть бы только для шутки?
Она спрашивала быстро, говорила скоро, но
как будто иногда сбивалась и часто не договаривала; поминутно торопилась о чем-то предупреждать; вообще она была в необыкновенной тревоге и
хоть смотрела очень храбро и с каким-то вызовом, но, может быть, немного и трусила. На ней было самое буднишнее, простое платье, которое очень к ней шло. Она часто вздрагивала, краснела и сидела на краю скамейки. Подтверждение князя, что Ипполит застрелился для того, чтоб она прочла его исповедь, очень ее удивило.
— То есть, это…
как вам сказать? Это очень трудно сказать. Только ему, наверно, хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых. Очень может быть, что он вас имел всех больше в виду, потому что в такую минуту о вас упомянул…
хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас в виду.
Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за самого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее, и если говорят про вас, что у вас ум… то есть, что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что
хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже,
какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и не главный.
Я хочу
хоть с одним человеком обо всем говорить,
как с собой.
— Глупа я, что такому человеку,
как вы, говорю об этом, — закраснелась Вера. — А
хоть вы и устали, — засмеялась она, полуобернувшись, чтоб уйти, — а у вас такие славные глаза в эту минуту… счастливые.
Но это нам невозможно, а вы другое дело:
как могли бы вы не любить
хоть кого-нибудь, когда вы ни с кем себя не можете сравнивать и когда вы выше всякой обиды, выше всякого личного негодования?
— В экипаж посадил, — сказал он, — там на углу с десяти часов коляска ждала. Она так и знала, что ты у той весь вечер пробудешь. Давешнее, что ты мне написал, в точности передал. Писать она к той больше не станет; обещалась; и отсюда, по желанию твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях,
хоть ты и отказался; тут на этом месте тебя и поджидали,
как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.
Тем не менее все-таки пред нами остается вопрос: что делать романисту с людьми ординарными, совершенно «обыкновенными», и
как выставить их перед читателем, чтобы сделать их
хоть сколько-нибудь интересными?
Умирая (потому что я все-таки умру,
хоть и потолстел,
как вы уверяете), умирая, я почувствовал, что уйду в рай несравненно спокойнее, если успею одурачить
хоть одного представителя того бесчисленного сорта людей, который преследовал меня всю мою жизнь, который я ненавидел всю мою жизнь и которого таким выпуклым изображением служит многоуважаемый брат ваш.
— Подожди, брат; я пойду, а ты подожди… потому… объясни мне
хоть ты, Лев Николаич,
хоть ты:
как всё это случилось и что все это означает, во всем, так сказать, его целом? Согласись, брат, сам, — я отец; все-таки ведь отец же, потому я ничего не понимаю; так
хоть ты-то объясни!
— За вас? Боюсь? — вся вспыхнула Аглая, — отчего мне бояться за вас,
хоть бы вы…
хоть бы вы совсем осрамились? Что мне? И
как вы можете такие слова употреблять? Что значит: «срезался»? Это дрянное слово, пошлое.
С
какого слова надо начать, чтоб они
хоть что-нибудь поняли?»
Как я боялся, но за вас я боялся больше, ужасно, ужасно!
Встал он довольно поздно и тотчас же ясно припомнил вчерашний вечер;
хоть и не совсем отчетливо, но все-таки припомнил и то,
как через полчаса после припадка его довели домой.
— Да, не физическую. Мне кажется, ни у кого рука не подымется на такого,
как я; даже и женщина теперь не ударит; даже Ганечка не ударит!
Хоть одно время вчера я так и думал, что он на меня наскочит… Бьюсь об заклад, что знаю, о чем вы теперь думаете? Вы думаете: «Положим, его не надо бить, зато задушить его можно подушкой, или мокрою тряпкою во сне, — даже должно…» У вас на лице написано, что вы это думаете, в эту самую секунду.
Но наконец Ипполит кончил следующею мыслью: «Я ведь боюсь лишь за Аглаю Ивановну: Рогожин знает,
как вы ее любите; любовь за любовь; вы у него отняли Настасью Филипповну, он убьет Аглаю Ивановну;
хоть она теперь и не ваша, а все-таки ведь вам тяжело будет, не правда ли?» Он достиг цели; князь ушел от него сам не свой.
«Хлеба нигде испечь хорошо не умеют, зиму,
как мыши в подвале, мерзнут, — говорила она, — по крайней мере вот здесь, над этим бедным,
хоть по-русски поплакала», — прибавила она, в волнении указывая на князя, совершенно ее не узнававшего.