Неточные совпадения
Да если и пошел, так потому, что
думал: «Всё равно, живой не вернусь!» А обиднее всего мне
то показалось, что этот бестия Залёжев всё на себя присвоил.
А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно
думают про них их господа,
то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в
том и в другом случае не пришлось бы за него отвечать?
—
То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и
думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
— О, не извиняйтесь. Нет-с, я
думаю, что не имею ни талантов, ни особых способностей; даже напротив, потому что я больной человек и правильно не учился. Что же касается до хлеба,
то мне кажется…
— Аглая, — сказала генеральша, — запомни: Пафнутий, или лучше запиши, а
то я всегда забываю. Впрочем, я
думала будет интереснее. Где ж эта подпись?
Потом, когда он простился с товарищами, настали
те две минуты, которые он отсчитал, чтобы
думать про себя; он знал заранее, о чем он будет
думать: ему все хотелось представить себе, как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, — так кто же?
—
То есть вы
думаете, что умнее всех проживете? — сказала Аглая.
— Значит, коль находят, что это не женское дело, так
тем самым хотят сказать (а стало быть, оправдать), что это дело мужское. Поздравляю за логику. И вы так же, конечно,
думаете?
Мне кажется, он, наверно,
думал дорогой: «Еще долго, еще жить три улицы остается; вот эту проеду, потом еще
та останется, потом еще
та, где булочник направо… еще когда-то доедем до булочника!» Кругом народ, крик, шум, десять тысяч лиц, десять тысяч глаз, — все это надо перенести, а главное, мысль: «Вот их десять тысяч, а их никого не казнят, а меня-то казнят!» Ну, вот это все предварительно.
Мать в
то время уж очень больна была и почти умирала; чрез два месяца она и в самом деле померла; она знала, что она умирает, но все-таки с дочерью помириться не
подумала до самой смерти, даже не говорила с ней ни слова, гнала спать в сени, даже почти не кормила.
Не примите только этого за дурную мысль: я не из
того сказал, что вами не дорожу, и не
подумайте тоже, что я чем-нибудь обиделся.
Князь быстро повернулся и посмотрел на обоих. В лице Гани было настоящее отчаяние; казалось, он выговорил эти слова как-то не
думая, сломя голову. Аглая смотрела на него несколько секунд совершенно с
тем же самым спокойным удивлением, как давеча на князя, и, казалось, это спокойное удивление ее, это недоумение, как бы от полного непонимания
того, что ей говорят, было в эту минуту для Гани ужаснее самого сильнейшего презрения.
— Да ведь это лучше же, Ганя,
тем более что, с одной стороны, дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя в сторону, сел у стола, вынул из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред князем он и не
подумал извиниться.
— Да чуть ли еще не бранила вас, князь. Простите, пожалуйста. Фердыщенко, вы-то как здесь, в такой час? Я
думала, по крайней мере хоть вас не застану. Кто? Какой князь? Мышкин? — переспросила она Ганю, который между
тем, все еще держа князя за плечо, успел отрекомендовать его.
— Да и я бы насказал на вашем месте, — засмеялся князь Фердыщенке. — Давеча меня ваш портрет поразил очень, — продолжал он Настасье Филипповне, — потом я с Епанчиными про вас говорил… а рано утром, еще до въезда в Петербург, на железной дороге, рассказывал мне много про вас Парфен Рогожин… И в
ту самую минуту, как я вам дверь отворил, я о вас тоже
думал, а тут вдруг и вы.
То есть я и
подумал было, но, однако, продолжаю курить, потому окно отворено, в окно.
— Я не о
том, о чем вы
думаете, а меня очень удивляет ваша чрезвычайная уверенность…
— А весь покраснел и страдает. Ну, да ничего, ничего, не буду смеяться; до свиданья. А знаете, ведь она женщина добродетельная, — можете вы этому верить? Вы
думаете, она живет с
тем, с Тоцким? Ни-ни! И давно уже. А заметили вы, что она сама ужасно неловка и давеча в иные секунды конфузилась? Право. Вот этакие-то и любят властвовать. Ну, прощайте!
«Самое большое, —
думал он, — будет
то, что не примут и что-нибудь нехорошее обо мне
подумают, или, пожалуй, и примут, да станут смеяться в глаза…
Представлялся и еще один неразрешенный вопрос, и до
того капитальный, что князь даже
думать о нем боялся, даже допустить его не мог и не смел, формулировать как, не знал, краснел и трепетал при одной мысли о нем.
— Да уж одно
то заманчиво, как тут будет лгать человек. Тебе же, Ганечка, особенно опасаться нечего, что солжешь, потому что самый скверный поступок твой и без
того всем известен. Да вы
подумайте только, господа, — воскликнул вдруг в каком-то вдохновении Фердыщенко, —
подумайте только, какими глазами мы потом друг на друга будем глядеть, завтра например, после рассказов-то!
Я сперва
думал, что он зарежет меня, как узнает, даже уж приготовился встретить, но случилось
то, чему бы я даже и не поверил: в обморок, к вечеру бред, и к утру горячка; рыдает как ребенок, в конвульсиях.
— Как вы
думаете, Афанасий Иванович, — наскоро успел шепнуть ему генерал, — не сошла ли она с ума?
То есть, без аллегории, а настоящим медицинским манером, — а?
А веришь иль нет, я, года четыре
тому назад, временем
думала, не выйти ли мне уж и впрямь за моего Афанасия Ивановича?
Птицын так даже от целомудрия наклонил голову и смотрел в землю. Тоцкий про себя
подумал: «Идиот, а знает, что лестью всего лучше возьмешь; натура!» Князь заметил тоже из угла сверкающий взгляд Гани, которым
тот как бы хотел испепелить его.
Но что хуже всего, так это
то, что я знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним играть, и что, доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя
думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь, не откажет.
Да потому, может, и помянул, что за нее, с
тех пор как земля стоит, наверно никто никогда и лба не перекрестил, да и не
подумал о
том.
— Что ты приедешь, я так и
думал, и видишь, не ошибся, — прибавил
тот, язвительно усмехнувшись, — но почем я знал, что ты сегодня приедешь?
— «Так вот я тебе, говорит, дам прочесть: был такой один папа, и на императора одного рассердился, и
тот у него три дня не пивши, не евши, босой, на коленках, пред его дворцом простоял, пока
тот ему не простил; как ты
думаешь, что
тот император в эти три дня, на коленках-то стоя, про себя передумал и какие зароки давал?..
— «А о чем же ты теперь
думаешь?» — «А вот встанешь с места, пройдешь мимо, а я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит твое платье, а у меня сердце падает, а выйдешь из комнаты, я о каждом твоем словечке вспоминаю, и каким голосом и что сказала; а ночь всю эту ни о чем и не
думал, всё слушал, как ты во сне дышала, да как раза два шевельнулась…» — «Да ты, — засмеялась она, — пожалуй, и о
том, что меня избил, не
думаешь и не помнишь?» — «Может, говорю, и
думаю, не знаю».
— Да разве я
думаю! — вырвалось у
того. Он хотел было еще что-то прибавить, но промолчал в неисходной тоске.
— Ты. Она тебя тогда, с
тех самых пор, с именин-то, и полюбила. Только она
думает, что выйти ей за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозорит и всю судьбу твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор про это сама утверждает. Она все это мне сама так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
— Что же не доканчиваешь, — прибавил
тот, осклабившись, — а хочешь, скажу, что ты вот в эту самую минуту про себя рассуждаешь: «Ну, как же ей теперь за ним быть? Как ее к
тому допустить?» Известно, что
думаешь…
— Отнюдь, отнюдь нет, — замахал Лебедев, — и не
того боится, чего бы вы
думали. Кстати: изверг ровно каждый день приходит о здоровье вашем наведываться, известно ли вам?
— Никакой нет глупости, кроме глубочайшего уважения, — совершенно неожиданно важным и серьезным голосом вдруг произнесла Аглая, успевшая совершенно поправиться и подавить свое прежнее смущение. Мало
того, по некоторым признакам можно было
подумать, глядя на нее, что она сама теперь радуется, что шутка заходит всё дальше и дальше, и весь этот переворот произошел в ней именно в
то мгновение, когда слишком явно заметно стало возраставшее всё более и более и достигшее чрезвычайной степени смущение князя.
А между
тем, как ни припоминал потом князь, выходило, что Аглая произнесла эти буквы не только без всякого вида шутки, или какой-нибудь усмешки, или даже какого-нибудь напирания на эти буквы, чтобы рельефнее выдать их затаенный смысл, но, напротив, с такою неизменною серьезностью, с такою невинною и наивною простотой, что можно было
подумать, что эти самые буквы и были в балладе, и что так было в книге напечатано.
Далее я бы мог объяснить, как ваша матушка еще десятилетним ребенком была взята господином Павлищевым на воспитание вместо родственницы, что ей отложено было значительное приданое, и что все эти заботы породили чрезвычайно тревожные слухи между многочисленною родней Павлищева,
думали даже, что он женится на своей воспитаннице, но кончилось
тем, что она вышла по склонности (и это я точнейшим образом мог бы доказать) за межевого чиновника, господина Бурдовского, на двадцатом году своего возраста.
— Да что мне в
том, что ты низок! Он
думает, что скажет: низок, так и вывернется. И не стыдно тебе, князь, с такими людишками водиться, еще раз говорю? Никогда не прощу тебе!
Весь почти час пути он говорил один, задавал вопросы, сам разрешал их, пожимал руку князя и по крайней мере в
том одном убедил князя, что его он и не
думает подозревать в чем-нибудь.
— Трудно объяснить, только не
тех, про какие вы теперь, может быть,
думаете, — надежд… ну, одним словом, надежд будущего и радости о
том, что, может быть, я там не чужой, не иностранец. Мне очень вдруг на родине понравилось. В одно солнечное утро я взял перо и написал к ней письмо; почему к ней — не знаю. Иногда ведь хочется друга подле; и мне, видно, друга захотелось… — помолчав, прибавил князь.
— Совсем нет, и не
думал. Даже и не видал его, и, кроме
того, он не подлец. Я от него письмо получил.
«Ведь вот, —
подумала про себя Лизавета Прокофьевна, —
то спит да ест, не растолкаешь, а
то вдруг подымется раз в год и заговорит так, что только руки на нее разведешь».
И таков всякий из них; а эти ведь, о которых Евгений Павлыч заговорил, не хотят себя даже считать преступниками и
думают про себя, что право имели и… даже хорошо поступили,
то есть почти ведь так.
«Чрезвычайно странные люди!» —
подумал князь Щ., может быть, в сотый уже раз с
тех пор, как сошелся с ними, но… ему нравились эти странные люди. Что же касается до князя,
то, может быть, он ему и не слишком нравился; князь Щ. был несколько нахмурен и как бы озабочен, когда все вышли на прогулку.
— Б-ба! Да ведь вот он! — воскликнула она, вдруг останавливаясь. —
То ни с какими курьерами не отыщешь,
то как нарочно там сидит, где и не вообразишь… Я ведь
думала, что ты там… у дяди!
— А, Лев Николаич, ты… Куда теперь? — спросил он, несмотря на
то что Лев Николаевич и не
думал двигаться с места. — Пойдем-ка, я тебе словцо скажу.
— В одно слово, если ты про эту. Меня тоже такая же идея посещала отчасти, и я засыпал спокойно. Но теперь я вижу, что тут
думают правильнее, и не верю помешательству. Женщина вздорная, положим, но при этом даже тонкая, не только не безумная. Сегодняшняя выходка насчет Капитона Алексеича это слишком доказывает. С ее стороны дело мошенническое,
то есть по крайней мере иезуитское, для особых целей.
«Лихорадка, может быть, потому что нервный человек, и всё это подействовало, но уж, конечно, не струсит. Вот эти-то и не трусят, ей-богу! —
думал про себя Келлер. — Гм! шампанское! Интересное, однако ж, известие. Двенадцать бутылок-с; дюжинка; ничего, порядочный гарнизон. А бьюсь об заклад, что Лебедев под заклад от кого-нибудь это шампанское принял. Гм… он, однако ж, довольно мил, этот князь; право, я люблю этаких; терять, однако же, времени нечего и… если шампанское,
то самое время и есть…»
Припомнить
то, что он
думал в этот, по крайней мере, целый час в парке, он бы никак не смог, если бы даже и захотел.
Кроме
того, в действительном существовании этого «важного дела», по которому звали его, он не усомнился ни на одну минуту, но совсем почти не
думал об этом важном деле теперь, до
того, что даже не чувствовал ни малейшего побуждения
думать о нем.