Неточные совпадения
— Узелок ваш все-таки имеет некоторое значение, — продолжал чиновник, когда нахохотались досыта (замечательно, что и
сам обладатель узелка начал наконец смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), — и хотя можно побиться, что в нем не заключается золотых, заграничных свертков с наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арапчиками, о чем можно еще заключить, хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные башмаки ваши, но… если к вашему узелку прибавить в придачу
такую будто бы родственницу, как, примерно, генеральша Епанчина, то и узелок примет некоторое иное значение, разумеется, в том только случае, если генеральша Епанчина вам действительно родственница, и вы не ошибаетесь, по рассеянности… что очень и очень свойственно человеку, ну хоть… от излишка воображения.
Ан та
самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова,
так сказать, даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие…
В последнем отношении с ним приключилось даже несколько забавных анекдотов; но генерал никогда не унывал, даже и при
самых забавных анекдотах; к тому же и везло ему, даже в картах, а он играл по чрезвычайно большой и даже с намерением не только не хотел скрывать эту свою маленькую будто бы слабость к картишкам,
так существенно и во многих случаях ему пригождавшуюся, но и выставлял ее.
— Ну как я об вас об
таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы
сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится… Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
— Да вот сидел бы там,
так вам бы всего и не объяснил, — весело засмеялся князь, — а, стало быть, вы все еще беспокоились бы, глядя на мой плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти бы и доложить
самим.
— Я посетителя
такого, как вы, без секретаря доложить не могу, а к тому же и
сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.
— И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а
сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому
так много и говорю. Право, со вчерашнего дня все говорить по-русски хочется.
— Дела неотлагательного я никакого не имею; цель моя была просто познакомиться с вами. Не желал бы беспокоить,
так как я не знаю ни вашего дня, ни ваших распоряжений… Но я только что
сам из вагона… приехал из Швейцарии…
— Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в
самом деле
такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу,
так и выходит, что я хоть и рад людям… хорошим, то есть… но… Впрочем, я
так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
И наконец, мне кажется, мы
такие розные люди на вид… по многим обстоятельствам, что, у нас, пожалуй, и не может быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею
сам не верю, потому очень часто только
так кажется, что нет точек общих, а они очень есть… это от лености людской происходит, что люди
так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти…
— О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому что
самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре года постоянно, хотя и не совсем правильно, а
так, по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.
— Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я
сам приехал с пустыми руками, без подарка, в
такой день, — прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
И хотя он еще накануне предчувствовал, что
так именно и будет сегодня по одному «анекдоту» (как он
сам по привычке своей выражался), и уже засыпая вчера, об этом беспокоился, но все-таки теперь опять струсил.
Так как и
сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность в своих шагах, и только еще сондировал дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще
самые отдаленные предположения.
Помещица привезла Настю прямо в этот тихий домик, и
так как
сама она, бездетная вдова, жила всего в одной версте, то и
сама поселилась вместе с Настей.
С другой стороны, было очевидно, что и
сама Настасья Филипповна почти ничего не в состоянии сделать вредного, в смысле, например, хоть юридическом; даже и скандала не могла бы сделать значительного, потому что
так легко ее можно было всегда ограничить.
Ничем не дорожа, а пуще всего собой (нужно было очень много ума и проникновения, чтобы догадаться в эту минуту, что она давно уже перестала дорожить собой, и чтоб ему, скептику и светскому цинику, поверить серьезности этого чувства), Настасья Филипповна в состоянии была
самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала
такое бесчеловечное отвращение.
Тут-то и начинается тот момент, с которого принял в этой истории
такое деятельное и чрезвычайное участие
сам генерал Епанчин.
Когда Тоцкий
так любезно обратился к нему за дружеским советом насчет одной из его дочерей, то тут же,
самым благороднейшим образом, сделал полнейшие и откровенные признания.
Первоначально положено было испытать средства
самые мягкие и затронуть,
так сказать, одни «благородные струны сердца».
На вопрос Настасьи Филипповны: «Чего именно от нее хотят?» — Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой, признался ей, что он
так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем успокоиться, до тех пор, пока Настасья Филипповна
сама не выйдет за кого-нибудь замуж.
Афанасий Иванович говорил долго и красноречиво, присовокупив,
так сказать мимоходом, очень любопытное сведение, что об этих семидесяти пяти тысячах он заикнулся теперь в первый раз и что о них не знал даже и
сам Иван Федорович, который вот тут сидит; одним словом, не знает никто.
Она допускала, однако ж, и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что ничем не хочет стеснять себя; что она до
самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляет за собой право сказать «нет», хотя бы в
самый последний час; совершенно
такое же право предоставляет и Гане.
Трудно было поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр., и пр., соблазнился
сам Настасьей Филипповной, — но
так будто бы, до
такой будто бы степени, что этот каприз почти походил на страсть.
— Напротив, даже очень мило воспитан и с прекрасными манерами. Немного слишком простоват иногда… Да вот он и
сам! Вот-с, рекомендую, последний в роде князь Мышкин, однофамилец и, может быть, даже родственник, примите, обласкайте. Сейчас пойдут завтракать, князь,
так сделайте честь… А я уж, извините, опоздал, спешу…
— Да, да, друг мой, это
такой в старину был игумен… а я к графу, ждет, давно, и главное,
сам назначил… Князь, до свидания!
— С тех пор я ужасно люблю ослов. Это даже какая-то во мне симпатия. Я стал о них расспрашивать, потому что прежде их не видывал, и тотчас же
сам убедился, что это преполезнейшее животное, рабочее, сильное, терпеливое, дешевое, переносливое; и чрез этого осла мне вдруг вся Швейцария стала нравиться,
так что совершенно прошла прежняя грусть.
Вот тут-то, бывало, и зовет все куда-то, и мне все казалось, что если пойти все прямо, идти долго, долго и зайти вот за эту линию, за ту
самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас;
такой большой город мне все мечтался, как Неаполь, в нем все дворцы, шум, гром, жизнь…
— О нет, он мне
сам говорил, — я его уже про это спрашивал, — вовсе не
так жил и много, много минут потерял.
— Да, почему-нибудь да нельзя же, — повторил князь, — мне
самому это казалось… А все-таки, как-то не верится…
— Значит, коль находят, что это не женское дело,
так тем
самым хотят сказать (а стало быть, оправдать), что это дело мужское. Поздравляю за логику. И вы
так же, конечно, думаете?
Вот тут-то, когда начиналась эта слабость, священник поскорей, скорым
таким жестом и молча, ему крест к
самым губам вдруг подставлял, маленький
такой крест, серебряный, четырехконечный, — часто подставлял, поминутно.
И
так было до
самой доски…
И подумать, что это
так до
самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и… знает, и вдруг услышит над собой, как железо склизнуло!
Мать в то время уж очень больна была и почти умирала; чрез два месяца она и в
самом деле померла; она знала, что она умирает, но все-таки с дочерью помириться не подумала до
самой смерти, даже не говорила с ней ни слова, гнала спать в сени, даже почти не кормила.
Наконец, ее отрепья стали уж совсем лохмотьями,
так что стыдно было показаться в деревне; ходила же она с
самого возвращения босая.
Я не разуверял их, что я вовсе не люблю Мари, то есть не влюблен в нее, что мне ее только очень жаль было; я по всему видел, что им
так больше хотелось, как они
сами вообразили и положили промеж себя, и потому молчал и показывал вид, что они угадали.
Пастор в церкви уже не срамил мертвую, да и на похоронах очень мало было,
так, только из любопытства, зашли некоторые; но когда надо было нести гроб, то дети бросились все разом, чтобы
самим нести.
Наконец, Шнейдер мне высказал одну очень странную свою мысль, — это уж было пред
самым моим отъездом, — он сказал мне, что он вполне убедился, что я
сам совершенный ребенок, то есть вполне ребенок, что я только ростом и лицом похож на взрослого, но что развитием, душой, характером и, может быть, даже умом я не взрослый, и
так и останусь, хотя бы я до шестидесяти лет прожил.
Что бы они ни говорили со мной, как бы добры ко мне ни были, все-таки с ними мне всегда тяжело почему-то, и я ужасно рад, когда могу уйти поскорее к товарищам, а товарищи мои всегда были дети, но не потому, что я
сам был ребенок, а потому, что меня просто тянуло к детям.
Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был
так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я
сам понимаю, что меня считают за идиота?
Да, еще: когда я спросил, уже взяв записку, какой же ответ? тогда она сказала, что без ответа будет
самый лучший ответ, — кажется,
так; извините, если я забыл ее точное выражение, а передаю, как
сам понял.
— Да за что же, черт возьми! Что вы там
такое сделали? Чем понравились? Послушайте, — суетился он изо всех сил (все в нем в эту минуту было как-то разбросано и кипело в беспорядке,
так что он и с мыслями собраться не мог), — послушайте, не можете ли вы хоть как-нибудь припомнить и сообразить в порядке, о чем вы именно там говорили, все слова, с
самого начала? Не заметили ли вы чего, не упомните ли?
— Я должен вам заметить, Гаврила Ардалионович, — сказал вдруг князь, — что я прежде действительно был
так нездоров, что и в
самом деле был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно, когда меня называют идиотом в глаза.
А между тем
самое это изменение,
самый выход, на котором он остановился, составляли задачу немалую, —
такую задачу, предстоявшее разрешение которой грозило быть хлопотливее и мучительнее всего предыдущего.
— Скажите, почему же вы не разуверили меня давеча, когда я
так ужасно… в вас ошиблась? — продолжала Настасья Филипповна, рассматривая князя с ног до головы
самым бесцеремонным образом; она в нетерпении ждала ответа, как бы вполне убежденная, что ответ будет непременно
так глуп, что нельзя будет не засмеяться.
— А как вы узнали, что это я? Где вы меня видели прежде? Что это, в
самом деле, я как будто его где-то видела? И позвольте вас спросить, почему вы давеча остолбенели на месте? Что во мне
такого остолбеняющего?
Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё выражало в нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась. В эту
самую минуту вдруг громкий, новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя и Настасью Филипповну,
так сказать, раздвинул толпу и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял
сам отец семейства, генерал Иволгин. Он был во фраке и в чистой манишке; усы его были нафабрены…
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению
самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё это впоследствии, и в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще эту ужасную чашу, и, главное, в
такую минуту!
В это
самое мгновение раздался чрезвычайно громкий удар колокольчика из передней.
Таким ударом можно было сорвать колокольчик. Предвозвещался визит необыкновенный. Коля побежал отворять.