Неточные совпадения
В
одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились
друг против
друга, у самого окна, два пассажира, — оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями, и оба пожелавшие, наконец, войти
друг с
другом в разговор.
Если б они оба знали
один про
другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их
друг против
друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда.
Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг
другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в
одно мгновение.
Потом я вот тут написал
другим шрифтом: это круглый, крупный французский шрифт, прошлого столетия, иные буквы даже иначе писались, шрифт площадной, шрифт публичных писцов, заимствованный с их образчиков (у меня был
один), — согласитесь сами, что он не без достоинств.
Ровно чрез четыре года это воспитание кончилось; гувернантка уехала, а за Настей приехала
одна барыня, тоже какая-то помещица и тоже соседка господина Тоцкого по имению, но уже в
другой, далекой губернии, и взяла Настю с собой, вследствие инструкции и полномочия от Афанасия Ивановича.
Тут, очевидно, было что-то
другое, подразумевалась какая-то душевная и сердечная бурда, — что-то вроде какого-то романического негодования, бог знает на кого и за что, какого-то ненасытимого чувства презрения, совершенно выскочившего из мерки, —
одним словом, что-то в высшей степени смешное и недозволенное в порядочном обществе и с чем встретиться для всякого порядочного человека составляет чистейшее божие наказание.
Но я вам лучше расскажу про
другую мою встречу прошлого года с
одним человеком.
Аглая остановилась, взяла записку и как-то странно поглядела на князя. Ни малейшего смущения не было в ее взгляде, разве только проглянуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся к
одному только князю. Аглая своим взглядом точно требовала от него отчета, — каким образом он очутился в этом деле вместе с Ганей? — и требовала спокойно и свысока. Они простояли два-три мгновения
друг против
друга; наконец что-то насмешливое чуть-чуть обозначилось в лице ее; она слегка улыбнулась и прошла мимо.
Бог ищет людей, хороших, конечно, а злых и капризных ему не надо; капризных особенно, которые сегодня решают
одно, а завтра говорят
другое.
Он, впрочем, знает, что если б он разорвал все, но сам,
один, не ожидая моего слова и даже не говоря мне об этом, без всякой надежды на меня, то я бы тогда переменила мои чувства к нему и, может быть, стала бы его
другом.
— С Иваном Федоровичем Епанчиным я действительно бывал в большой дружбе, — разливался генерал на вопросы Настасьи Филипповны. — Я, он и покойный князь Лев Николаевич Мышкин, сына которого я обнял сегодня после двадцатилетней разлуки, мы были трое неразлучные, так сказать, кавалькада: Атос, Портос и Арамис. Но увы,
один в могиле, сраженный клеветой и пулей,
другой перед вами и еще борется с клеветами и пулями…
Вдруг, перед самым свистком, помещаются две дамы с болонкой, прямо насупротив; опоздали,
одна пышнейшим образом разодета, в светло-голубом;
другая скромнее, в шелковом черном, с перелинкой.
— Он, он самый и есть! — поддакнул
другой голос. Сомневаться князю было невозможно:
один голос был Рогожина, а
другой Лебедева.
Ганя стоял как бы в отупении на пороге гостиной и глядел молча, не препятствуя входу в залу
одного за
другим человек десяти или двенадцати, вслед за Парфеном Рогожиным.
Все, казалось, нуждались
друг в
друге, чтобы войти; ни у
одного недостало бы отдельно смелости, но все
друг друга как бы подталкивали.
— Да, наболело. Про нас и говорить нечего. Сами виноваты во всем. А вот у меня есть
один большой
друг, этот еще несчастнее. Хотите, я вас познакомлю?
— Перестать? Рассчитывать?
Одному? Но с какой же стати, когда для меня это составляет капитальнейшее предприятие, от которого так много зависит в судьбе всего моего семейства? Но, молодой
друг мой, вы плохо знаете Иволгина. Кто говорит «Иволгин», тот говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, вот как говорили еще в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только по дороге на минутку зайти в
один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний…
Одни хмурились,
другие лукаво улыбались.
— Да уж
одно то заманчиво, как тут будет лгать человек. Тебе же, Ганечка, особенно опасаться нечего, что солжешь, потому что самый скверный поступок твой и без того всем известен. Да вы подумайте только, господа, — воскликнул вдруг в каком-то вдохновении Фердыщенко, — подумайте только, какими глазами мы потом
друг на
друга будем глядеть, завтра например, после рассказов-то!
Одним словом, Фердыщенко совершенно не выдержал и вдруг озлобился, даже до забвения себя, перешел чрез мерку; даже всё лицо его покривилось. Как ни странно, но очень могло быть, что он ожидал совершенно
другого успеха от своего рассказа. Эти «промахи» дурного тона и «хвастовство особого рода», как выразился об этом Тоцкий, случались весьма часто с Фердыщенком и были совершенно в его характере.
Но главное, тем отличалась, что некогда имела многочисленнейшее семейство и родных; но
одни в течение жизни перемерли,
другие разъехались, третьи о старухе позабыли, а мужа своего лет сорок пять тому назад схоронила.
За петуха мы поссорились, и значительно, а тут как раз вышел случай, что меня, по первой же просьбе моей, на
другую квартиру перевели, в противоположный форштадт, в многочисленное семейство
одного купца с большою бородищей, как теперь его помню.
Действительно, некоторые положительно сконфузились, отретировались и уселись ждать в
другой комнате, но иные остались и расселись по приглашению, но только подальше от стола, больше по углам,
одни — всё еще желая несколько стушеваться,
другие — чем дальше, тем больше и как-то неестественно быстро ободряясь.
Он от радости задыхался: он ходил вокруг Настасьи Филипповны и кричал на всех: «Не подходи!» Вся компания уже набилась в гостиную.
Одни пили,
другие кричали и хохотали, все были в самом возбужденном и непринужденном состоянии духа. Фердыщенко начинал пробовать к ним пристроиться. Генерал и Тоцкий сделали опять движение поскорее скрыться. Ганя тоже был со шляпой в руке, но он стоял молча и все еще как бы оторваться не мог от развивавшейся пред ним картины.
Но
другие говорили, что наследство получил какой-то генерал, а женился на заезжей француженке и известной канканерке русский купчик и несметный богач, и на свадьбе своей, из
одной похвальбы, пьяный, сжег на свечке ровно на семьсот тысяч билетов последнего лотерейного займа.
В
одной одежде была полная перемена: всё платье было
другое, сшитое в Москве и хорошим портным; но и в платье был недостаток: слишком уж сшито было по моде (как и всегда шьют добросовестные, но не очень талантливые портные) и, сверх того, на человека, нисколько этим не интересующегося, так что при внимательном взгляде на князя слишком большой охотник посмеяться, может быть, и нашел бы чему улыбнуться.
— Ну, этот, положим, соврал.
Один вас любит, а
другой у вас заискивает; а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Но не без смысла же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну, хочешь, вот князь нас рассудит? — обратился он к дяде. — Я даже рад, князь, что вы подвернулись.
Да и то соврал, если уж подслушал меня: я не просто за
одну графиню Дюбарри молился; я причитал так: «Упокой, господи, душу великой грешницы графини Дюбарри и всех ей подобных», а уж это совсем
другое; ибо много таковых грешниц великих, и образцов перемены фортуны, и вытерпевших, которые там теперь мятутся и стонут, и ждут; да я и за тебя, и за таких же, как ты, тебе подобных, нахалов и обидчиков, тогда же молился, если уж взялся подслушивать, как я молюсь…
Два крестьянина, и в летах, и не пьяные, и знавшие уже давно
друг друга, приятели, напились чаю и хотели вместе, в
одной каморке, ложиться спать.
Но
один у
другого подглядел, в последние два дня, часы, серебряные, на бисерном желтом снурке, которых, видно, не знал у него прежде.
— Вот это я люблю! Нет, вот это лучше всего! — выкрикивал он конвульсивно, чуть не задыхаясь. —
Один совсем в бога не верует, а
другой уж до того верует, что и людей режет по молитве… Нет, этого, брат князь, не выдумаешь! Ха-ха-ха! Нет, это лучше всего!..
— Матушка, — сказал Рогожин, поцеловав у нее руку, — вот мой большой
друг, князь Лев Николаевич Мышкин; мы с ним крестами поменялись; он мне за родного брата в Москве
одно время был, много для меня сделал. Благослови его, матушка, как бы ты родного сына благословила. Постой, старушка, вот так, дай я сложу тебе руку…
Но только что он заметил в себе это болезненное и до сих пор совершенно бессознательное движение, так давно уже овладевшее им, как вдруг мелькнуло пред ним и
другое воспоминание, чрезвычайно заинтересовавшее его: ему вспомнилось, что в ту минуту, когда он заметил, что всё ищет чего-то кругом себя, он стоял на тротуаре у окна
одной лавки и с большим любопытством разглядывал товар, выставленный в окне.
Два давешних глаза, те же самые, вдруг встретились с его взглядом. Человек, таившийся в нише, тоже успел уже ступить из нее
один шаг.
Одну секунду оба стояли
друг перед
другом почти вплоть. Вдруг князь схватил его за плечи и повернул назад, к лестнице, ближе к свету: он яснее хотел видеть лицо.
Один встает, уходит,
другой приходит, а в табельные и в царские дни и до трехсот человек доходило.
— Идут-с, идут-с. И даже генерал вслед за ними. Все двери отворю и дочерей созову всех, всех, сейчас, сейчас, — испуганно шептал Лебедев, махая руками и кидаясь от
одной двери к
другой.
— Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что всё это с его стороны
одно шарлатанство, поверьте, — быстро ввернул вдруг генерал Иволгин, ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь начать разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной, — конечно, дача имеет свои права, — продолжал он, — и свои удовольствия, и прием такого необычайного интруса для толкования Апокалипсиса есть затея, как и
другая, и даже затея замечательная по уму, но я…
— Может быть, согласен, только я не помню, — продолжал князь Щ. —
Одни над этим сюжетом смеялись,
другие провозглашали, что ничего не может быть и выше, но чтоб изобразить «рыцаря бедного», во всяком случае надо было лицо; стали перебирать лица всех знакомых, ни
одно не пригодилось, на этом дело и стало; вот и всё; не понимаю, почему Николаю Ардалионовичу вздумалось всё это припомнить и вывести? Что смешно было прежде и кстати, то совсем неинтересно теперь.
Все наконец расселись в ряд на стульях напротив князя, все, отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и для бодрости переложили из
одной руки в
другую свои фуражки, все приготовились говорить, и все, однако ж, молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: «Нет, брат, врешь, не надуешь!» Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь для началу произнести
одно только первое слово, и тотчас же все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая
друг друга.
Около нашего барона в штиблетах, приударившего было за
одною известною красавицей содержанкой, собралась вдруг целая толпа
друзей и приятелей, нашлись даже родственники, а пуще всего целые толпы благородных дев, алчущих и жаждущих законного брака, и чего же лучше: аристократ, миллионер, идиот — все качества разом, такого мужа и с фонарем не отыщешь, и на заказ не сделаешь!..»
Между тем его сын, родившийся уже в законном браке, но возросший под
другою фамилией и совершенно усыновленный благородным характером мужа его матери, тем не менее в свое время умершим, остался совершенно при
одних своих средствах и с болезненною, страдающею, без ног, матерью в
одной из отдаленных губерний; сам же в столице добывал деньги ежедневным благородным трудом от купеческих уроков и тем содержал себя сначала в гимназии, а потом слушателем полезных ему лекций, имея в виду дальнейшую цель.
— И даже, князь, вы изволили позабыть, — проскользнул вдруг между стульями неутерпевший Лебедев, чуть не в лихорадке, — изволили позабыть-с, что
одна только добрая воля ваша и беспримерная доброта вашего сердца была их принять и прослушать и что никакого они права не имеют так требовать, тем более что вы дело это уже поручили Гавриле Ардалионовичу, да и то тоже по чрезмерной доброте вашей так поступили, а что теперь, сиятельнейший князь, оставаясь среди избранных
друзей ваших, вы не можете жертвовать такою компанией для этих господ-с и могли бы всех этих господ, так сказать, сей же час проводить с крыльца-с, так что я, в качестве хозяина дома, с чрезвычайным даже удовольствием-с…
Иван Федорович говорил на
другой же день князю Щ., что «с ней это бывает, но в такой степени, как вчера, даже и с нею редко бывает, так года в три по
одному разу, но уж никак не чаще!
Он говорил
одно, но так, как будто бы этими самыми словами хотел сказать совсем
другое. Говорил с оттенком насмешки и в то же время волновался несоразмерно, мнительно оглядывался, видимо путался и терялся на каждом слове, так что всё это, вместе с его чахоточным видом и с странным, сверкающим и как будто исступленным взглядом, невольно продолжало привлекать к нему внимание.
Я, может быть, впрочем, не знаю… потому что сбиваюсь, но во всяком случае, кто, кроме вас, мог остаться… по просьбе мальчика (ну да, мальчика, я опять сознаюсь) провести с ним вечер и принять… во всем участие и… с тем… что на
другой день стыдно… (я, впрочем, согласен, что не так выражаюсь), я все это чрезвычайно хвалю и глубоко уважаю, хотя уже по лицу
одному его превосходительства, вашего супруга, видно, как всё это для него неприятно…
Вот князь хочет помочь Бурдовскому, от чистого сердца предлагает ему свою нежную дружбу и капитал, и, может быть,
один из всех вас не чувствует к нему отвращения, и вот они-то и стоят
друг пред
другом как настоящие враги…
Поставили и
другие обстоятельства, но
одно из них преимущественно.
Но слишком, слишком много собралось в это утро и
других неразрешимых обстоятельств, и всё к
одному времени, и всё требовало разрешения немедленно, так что князь был очень грустен.
— Да ведь это ж, наверно, не правда, а просто
одно с
другим сошлось.
Вы схитрили, чтобы чрез слезы деньги выманить, но ведь сами же вы клянетесь, что исповедь ваша имела и
другую цель, благородную, а не
одну денежную; что же касается до денег, то ведь они вам на кутеж нужны, так ли?