Неточные совпадения
— С величайшим удовольствием приду и очень вас благодарю за то, что вы меня полюбили. Даже, может
быть, сегодня же приду, если успею. Потому, я вам скажу откровенно, вы мне сами очень понравились, и особенно
когда про подвески бриллиантовые рассказывали. Даже и прежде подвесок понравились, хотя у вас и сумрачное лицо. Благодарю вас тоже за обещанное мне платье и за шубу, потому мне действительно платье и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня в настоящую минуту почти ни копейки нет.
Было уже около одиннадцати часов,
когда князь позвонил в квартиру генерала.
«Он, должно
быть,
когда один, совсем не так смотрит и, может
быть, никогда не смеется», — почувствовалось как-то князю.
Давеча ваш слуга,
когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно
быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право, не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись.
— Сейчас,
когда я
был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка, в такой день, — прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
Он
был рассеян; улыбка, взгляд, задумчивость Гани стали еще более тяжелы, на взгляд князя,
когда они оба остались наедине.
Родители знали об этом соглашении двух старших сестер, и потому,
когда Тоцкий попросил совета, между ними почти и сомнений не
было, что одна из старших сестер наверно не откажется увенчать их желания, тем более что Афанасий Иванович не мог затрудниться насчет приданого.
Она призналась, что сама давно желала спросить дружеского совета, что мешала только гордость, но что теперь,
когда лед разбит, ничего и не могло
быть лучше.
Тоцкий до того
было уже струсил, что даже и Епанчину перестал сообщать о своих беспокойствах; но бывали мгновения, что он, как слабый человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом: он ободрился, например, чрезвычайно,
когда Настасья Филипповна дала, наконец, слово обоим друзьям, что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово.
Когда-то у ней
была слабость поверить, что взгляд ее необыкновенно эффектен; это убеждение осталось в ней неизгладимо.
— Но с тем, чтобы непременно завязать ему салфетку на шее,
когда он сядет за стол, — решила генеральша, — позвать Федора, или пусть Мавра… чтобы стоять за ним и смотреть за ним,
когда он
будет есть. Спокоен ли он по крайней мере в припадках? Не делает ли жестов?
У нас такая общая комната
есть, — обратилась она к князю, уводя его, — попросту, моя маленькая гостиная, где мы,
когда одни сидим, собираемся, и каждая своим делом занимается: Александра, вот эта, моя старшая дочь, на фортепиано играет, или читает, или шьет...
— Последнюю похвальную мысль я еще в моей «Хрестоматии»,
когда мне двенадцать лет
было, читала, — сказала Аглая.
Потом,
когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он
будет думать: ему все хотелось представить себе, как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь
есть и живет, а через три минуты
будет уже нечто, кто-то или что-то, — так кто же?
— Давеча, действительно, — обратился к ней князь, несколько опять одушевляясь (он, казалось, очень скоро и доверчиво одушевлялся), — действительно у меня мысль
была,
когда вы у меня сюжет для картины спрашивали, дать вам сюжет: нарисовать лицо приговоренного за минуту до удара гильотины,
когда еще он на эшафоте стоит, пред тем как ложиться на эту доску.
Он со сна не поверил, начал
было спорить, что бумага выйдет чрез неделю, но
когда совсем очнулся, перестал спорить и замолчал, — так рассказывали, — потом сказал: «Все-таки тяжело так вдруг…» — и опять замолк, и уже ничего не хотел говорить.
Наверно, у него ноги слабели и деревенели, и тошнота
была, — как будто что его давит в горле, и от этого точно щекотно, — чувствовали вы это когда-нибудь в испуге или в очень страшные минуты,
когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет?
И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может
быть, голова
когда и отлетит, то еще с секунду, может
быть, знает, что она отлетела, — каково понятие!
Тогда еще ее ласкали, но
когда она воротилась больная и истерзанная, никакого-то к ней сострадания не
было ни в ком!
Я поцеловал Мари еще за две недели до того, как ее мать умерла;
когда же пастор проповедь говорил, то все дети
были уже на моей стороне.
Она садилась в стороне; там у одной, почти прямой, отвесной скалы
был выступ; она садилась в самый угол, от всех закрытый, на камень и сидела почти без движения весь день, с самого утра до того часа,
когда стадо уходило.
Когда мы уходили, Мари опять оставалась одна, по-прежнему без движения, закрыв глаза и прислонясь головой к скале; она, может
быть, о чем-нибудь грезила.
Пастор в церкви уже не срамил мертвую, да и на похоронах очень мало
было, так, только из любопытства, зашли некоторые; но
когда надо
было нести гроб, то дети бросились все разом, чтобы самим нести.
Что бы они ни говорили со мной, как бы добры ко мне ни
были, все-таки с ними мне всегда тяжело почему-то, и я ужасно рад,
когда могу уйти поскорее к товарищам, а товарищи мои всегда
были дети, но не потому, что я сам
был ребенок, а потому, что меня просто тянуло к детям.
Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно
был так болен когда-то, что тогда и похож
был на идиота; но какой же я идиот теперь,
когда я сам понимаю, что меня считают за идиота?
Гаврила Ардалионович еще сидел в кабинете и
был погружен в свои бумаги. Должно
быть, он действительно не даром брал жалованье из акционерного общества. Он страшно смутился,
когда князь спросил портрет и рассказал, каким образом про портрет там узнали.
Когда через минуту он вошел в гостиную, лицо его
было совершенно спокойно.
Аглая слегка пожала руку князю и вышла. Лицо ее
было серьезно и нахмурено, она даже не улыбнулась,
когда кивнула князю головой на прощание.
Да, еще:
когда я спросил, уже взяв записку, какой же ответ? тогда она сказала, что без ответа
будет самый лучший ответ, — кажется, так; извините, если я забыл ее точное выражение, а передаю, как сам понял.
— Я должен вам заметить, Гаврила Ардалионович, — сказал вдруг князь, — что я прежде действительно
был так нездоров, что и в самом деле
был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно,
когда меня называют идиотом в глаза.
Эта семейная половина состояла из залы, обращавшейся,
когда надо, в столовую, из гостиной, которая
была, впрочем, гостиною только поутру, а вечером обращалась в кабинет Гани и в его спальню, и, наконец, из третьей комнаты, тесной и всегда затворенной: это
была спальня Нины Александровны и Варвары Ардалионовны.
— Я страстно влюблен
был в вашу родительницу, еще
когда она в невестах
была, — невестой друга моего.
— Я не выпытываю чего-нибудь о Гавриле Ардалионовиче, вас расспрашивая, — заметила Нина Александровна, — вы не должны ошибаться на этот счет. Если
есть что-нибудь, в чем он не может признаться мне сам, того я и сама не хочу разузнавать мимо него. Я к тому, собственно, что давеча Ганя при вас, и потом
когда вы ушли, на вопрос мой о вас, отвечал мне: «Он всё знает, церемониться нечего!» Что же это значит? То
есть я хотела бы знать, в какой мере…
— Мы чуть не три недели избегали говорить об этом, и это
было лучше. Теперь,
когда уже всё кончено, я только одно позволю себе спросить: как она могла тебе дать согласие и даже подарить свой портрет,
когда ты ее не любишь? Неужели ты ее, такую… такую…
Князь воротился и глядел на нее как истукан;
когда она засмеялась — усмехнулся и он, но языком все еще не мог пошевелить. В первое мгновение,
когда он отворил ей дверь, он
был бледен, теперь вдруг краска залила его лицо.
— Скажите, почему же вы не разуверили меня давеча,
когда я так ужасно… в вас ошиблась? — продолжала Настасья Филипповна, рассматривая князя с ног до головы самым бесцеремонным образом; она в нетерпении ждала ответа, как бы вполне убежденная, что ответ
будет непременно так глуп, что нельзя
будет не засмеяться.
Десять минут назад,
когда входила Настасья Филипповна, он
был так поражен, так ошеломлен, что совершенно забыл о возможности появления на сцене Ардалиона Александровича и не сделал никаких распоряжений.
В эти пять лет ее петербургской жизни
было одно время, вначале,
когда Афанасий Иванович особенно не жалел для нее денег; он еще рассчитывал тогда на ее любовь и думал соблазнить ее, главное, комфортом и роскошью, зная, как легко прививаются привычки роскоши и как трудно потом отставать от них,
когда роскошь мало-помалу обращается в необходимость.
Несмотря, однако ж, на то, все-таки
было и оставалось что-то в Настасье Филипповне, что иногда поражало даже самого Афанасия Ивановича необыкновенною и увлекательною оригинальностью, какою-то силой, и прельщало его иной раз даже и теперь,
когда уже рухнули все прежние расчеты его на Настасью Филипповну.
Я вас спрошу: много ли можно достать камелий в уезде,
когда все их для балов спрашивают, хотя бы балов и немного
было?
— «Помилуй, да это не верно, ну, как не даст?» — «Стану на колени и
буду в ногах валяться до тех пор, пока даст, без того не уеду!» — «
Когда едешь-то?» — «Завтра чем свет в пять часов».
Это не помешало, конечно, им всем, мало-помалу и с нахальным любопытством, несмотря на страх, протесниться вслед за Рогожиным в гостиную; но
когда кулачный господин, «проситель» и некоторые другие заметили в числе гостей генерала Епанчина, то в первое мгновение до того
были обескуражены, что стали даже понемногу ретироваться обратно, в другую комнату.
Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва
было потух,
когда упала на него и придавила его пачка. Но маленькое, синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге, по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх. Все ахнули.
Когда Ганя входил к князю, то
был в настроении враждебном и почти отчаянном; но между ним и князем
было сказано будто бы несколько каких-то слов, после чего Ганя просидел у князя два часа и все время рыдал прегорько.
— Он поутру никогда много не
пьет; если вы к нему за каким-нибудь делом, то теперь и говорите. Самое время. Разве к вечеру,
когда воротится, так хмелен; да и то теперь больше на ночь плачет и нам вслух из Священного писания читает, потому что у нас матушка пять недель как умерла.
Да и сам ты знаешь:
был ли я когда-нибудь твоим настоящим соперником, даже и тогда,
когда она ко мне убежала.
Значит, эта вещь заключала в себе такой сильный для него интерес, что привлекла его внимание даже в то самое время,
когда он
был в таком тяжелом смущении, только что выйдя из воксала железной дороги.
Он уже
был в пятистах шагах от нее,
когда вздумал воротиться.
Он задумался, между прочим, о том, что в эпилептическом состоянии его
была одна степень почти пред самым припадком (если только припадок приходил наяву),
когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг, и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его.
Да, это
были те самые глаза (и в том, что те самые, нет уже никакого теперь сомнения!), которые сверкнули на него утром, в толпе,
когда он выходил из вагона Николаевской железной дороги; те самые (совершенно те самые!), взгляд которых он поймал потом давеча, у себя за плечами, садясь на стул у Рогожина.