Неточные совпадения
На нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь
как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии, или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при
этом и на такие концы по дороге,
как от Эйдткунена до Петербурга.
Люди, о которых они знают всю подноготную, конечно, не придумали бы,
какие интересы руководствуют ими, а между тем многие из них
этим знанием, равняющимся целой науке, положительно утешены, достигают самоуважения и даже высшего духовного довольства.
— Да…
как же
это? — удивился до столбняка и чуть не выпучил глаза чиновник, у которого все лицо тотчас же стало складываться во что-то благоговейное и подобострастное, даже испуганное, —
это того самого Семена Парфеновича Рогожина, потомственного почетного гражданина, что с месяц назад тому помре и два с половиной миллиона капиталу оставил?
— А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в
этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от
этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А
это правда, что вот родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, — ничего не прислали!
Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
— Н-ничего! Н-н-ничего!
Как есть ничего! — спохватился и заторопился поскорее чиновник, — н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет,
это не то, что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: «вот, дескать,
это есть та самая Настасья Филипповна», да и только, а насчет дальнейшего — ничего! Потому что и нет ничего.
Это, говорит, не тебе чета,
это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее
как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет.
Мы
эти штиблетишки-то с тебя поснимаем, одену тебя в кунью шубу в первейшую; фрак тебе сошью первейший, жилетку белую, али
какую хошь, денег полны карманы набью и… поедем к Настасье Филипповне!
— По-ку-рить? — с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер,
как бы все еще не веря ушам, — покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях
это содержать. Хе… чудно-с!
— О, я ведь не в
этой комнате просил; я ведь знаю; а я бы вышел куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три не курил. Впрочем,
как вам угодно и, знаете, есть пословица: в чужой монастырь…
— И
это правда. Верите ли, дивлюсь на себя,
как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня все говорить по-русски хочется.
Что же с душой в
эту минуту делается, до
каких судорог ее доводят?
Вот я уж месяц назад
это видел, а до сих пор у меня
как пред глазами.
— Знаете ли что? — горячо подхватил князь, — вот вы
это заметили, и
это все точно так же замечают,
как вы, и машина для того выдумана, гильотина.
Камердинер, хотя и не мог бы так выразить все
это,
как князь, но конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его.
—
Это могло быть, но не иначе,
как по вашему приглашению. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а так… по характеру.
— То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще
как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно
это и выйдет,
как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
— У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев,
какая плотная, славная бумага… И
какой славный у вас кабинет! Вот
этот пейзаж я знаю;
это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что
это место я видел;
это в кантоне Ури…
— Она
это наверно сказала? — спросил он, и голос его
как бы дрогнул.
—
Как вам показалось, князь, — обратился вдруг к нему Ганя, — что
это, серьезный какой-нибудь человек или только так, безобразник? Собственно ваше мнение?
В Гане что-то происходило особенное, когда он задавал
этот вопрос. Точно новая и особенная какая-то идея загорелась у него в мозгу и нетерпеливо засверкала в глазах его. Генерал же, который искренно и простосердечно беспокоился, тоже покосился на князя, но
как бы не ожидая много от его ответа.
—
Это главное, — договорил Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу и скорчив свои губы в ядовитейшую улыбку, которую уже не хотел скрывать. Он глядел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу,
как бы даже желая, чтобы тот прочел в его взгляде всю его мысль. Генерал побагровел и вспылил.
Ты ведь точно рад, я замечаю,
этому купчику,
как выходу для себя.
Они превосходно подписывались, все
эти наши старые игумены и митрополиты, и с
каким иногда вкусом, с
каким старанием!
Для вас же, князь,
это даже больше чем клад, во-первых, потому что вы будете не один, а, так сказать, в недрах семейства, а по моему взгляду, вам нельзя с первого шагу очутиться одним в такой столице,
как Петербург.
Все
это я вам изъясняю, князь, с тем, чтобы вы поняли, что я вас, так сказать, лично рекомендую, следственно, за вас
как бы тем ручаюсь.
Но так
как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот
эти двадцать пять рублей.
— У вас ведь, кажется, только еще одна комната и занята.
Этот,
как его Ферд… Фер…
— Благодарю вас, генерал, вы поступили со мной
как чрезвычайно добрый человек, тем более что я даже и не просил; я не из гордости
это говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня, правда, давеча позвал Рогожин.
И хотя он еще накануне предчувствовал, что так именно и будет сегодня по одному «анекдоту» (
как он сам по привычке своей выражался), и уже засыпая вчера, об
этом беспокоился, но все-таки теперь опять струсил.
Но среди всех
этих неотразимых фактов наступил и еще один факт: старшей дочери, Александре, вдруг и совсем почти неожиданно (
как и всегда
это так бывает), минуло двадцать пять лет.
И однако же, дело продолжало идти все еще ощупью. Взаимно и дружески, между Тоцким и генералом положено было до времени избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался
как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а
это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого все дело могло расстроиться безвозвратно.
Этот мудреный и хлопотливый «случай» (
как выражался сам Тоцкий) начался еще очень давно, лет восемнадцать этак назад.
В
этом небольшом поместье оказался тоже, хотя и небольшой, только что отстроенный деревянный дом; убран он был особенно изящно, да и деревенька,
как нарочно, называлась сельцо Отрадное.
Помещица привезла Настю прямо в
этот тихий домик, и так
как сама она, бездетная вдова, жила всего в одной версте, то и сама поселилась вместе с Настей.
Мало того, она даже юридически чрезвычайно много понимала и имела положительное знание, если не света, то о том по крайней мере,
как некоторые дела текут на свете; во-вторых,
это был совершенно не тот характер,
как прежде, то есть не что-то робкое, пансионски неопределенное, иногда очаровательное по своей оригинальной резвости и наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недоверчивое, плачущее и беспокойное.
Но все
это в таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась действовать,
как все, и
как вообще в подобных случаях действуют, не выскакивая слишком эксцентрично из мерки.
Решению его помогло и еще одно обстоятельство: трудно было вообразить себе, до
какой степени не походила
эта новая Настасья Филипповна на прежнюю лицом.
Он припоминал, впрочем, и прежде мгновения, когда иногда странные мысли приходили ему при взгляде, например, на
эти глаза:
как бы предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак.
Тоцкий, который,
как все погулявшие на своем веку джентльмены, с презрением смотрел вначале,
как дешево досталась ему
эта нежившая душа, в последнее время несколько усомнился в своем взгляде.
(О,
как ужасно и
как зло смеялась над
этим теперь Настасья Филипповна!)
Во всяком случае, она ни в чем не считает себя виновною, и пусть бы лучше Гаврила Ардалионович узнал, на
каких основаниях она прожила все
эти пять лет в Петербурге, в
каких отношениях к Афанасию Ивановичу, и много ли скопила состояния.
Зато другому слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать
эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу, и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные жены, то он возненавидел ее
как свой кошмар.
В его душе будто бы странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после мучительных колебаний, согласие жениться на «скверной женщине», но сам поклялся в душе горько отмстить ей за
это и «доехать» ее потом,
как он будто бы сам выразился.
Генеральша была ревнива к своему происхождению. Каково же ей было, прямо и без приготовления, услышать, что
этот последний в роде князь Мышкин, о котором она уже что-то слышала, не больше
как жалкий идиот и почти что нищий, и принимает подаяние на бедность. Генерал именно бил на эффект, чтобы разом заинтересовать, отвлечь все как-нибудь в другую сторону.
— Ах, друг мой, не придавай такого смыслу… впрочем, ведь
как тебе угодно; я имел в виду обласкать его и ввести к нам, потому что
это почти доброе дело.
— Не мешайте мне, Александра Ивановна, — отчеканила ей генеральша, — я тоже хочу знать. Садитесь вот тут, князь, вот на
этом кресле, напротив, нет, сюда, к солнцу, к свету ближе подвиньтесь, чтоб я могла видеть. Ну,
какой там игумен?
—
Это очень хорошо, что вы вежливы, и я замечаю, что вы вовсе не такой… чудак,
каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вот здесь, напротив меня, — хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в столовую, — я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не правда ли, что он вовсе не такой… больной? Может, и салфетку не надо… Вам, князь, подвязывали салфетку за кушаньем?
Это было после ряда сильных и мучительных припадков моей болезни, а я всегда, если болезнь усиливалась и припадки повторялись несколько раз сряду, впадал в полное отупение, терял совершенно память, а ум хотя и работал, но логическое течение мысли
как бы обрывалось.
— Да и об осле было умно, — заметила Александра, — князь рассказал очень интересно свой болезненный случай и
как все ему понравилось чрез один внешний толчок. Мне всегда было интересно,
как люди сходят с ума и потом опять выздоравливают. Особенно если
это вдруг сделается.
— Мы приехали в Люцерн, и меня повезли по озеру. Я чувствовал,
как оно хорошо, но мне ужасно было тяжело при
этом, — сказал князь.