Неточные совпадения
В руках
его болтался тощий узелок
из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, все
его дорожное достояние.
— О, еще бы! — тотчас же ответил князь, — князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов и дедов, то
они у нас и однодворцами бывали. Отец мой был, впрочем, армии подпоручик,
из юнкеров. Да вот не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже
из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде…
— А ты откуда узнал, что
он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул
он на
него князю) и что только
им от этого толку, что
они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот родитель мой помер, а я
из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
Поехал седой к Настасье Филипповне, земно ей кланялся, умолял и плакал; вынесла она
ему, наконец, коробку, шваркнула: «Вот, говорит, тебе, старая борода, твои серьги, а
они мне теперь в десять раз дороже ценой, коли из-под такой грозы
их Парфен добывал.
А между тем известно тоже было, что Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит
из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести
его могло относиться, но генерал, хоть и умный был человек, был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков.
— Да вы точно… из-за границы? — как-то невольно спросил
он наконец — и сбился;
он хотел, может быть, спросить: «Да вы точно князь Мышкин?»
— Не вы ли, — спросил
он, — изволили с год назад или даже ближе прислать письмо, кажется
из Швейцарии, к Елизавете Прокофьевне?
— Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? — обратился генерал к Гане, который тем временем вынул
из своего портфеля и подал
ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и с большим любопытством спрашивал
он Ганю.
Сестры даже положили между собой, и как-то без особенных лишних слов, о возможности, если надо, пожертвования с
их стороны в пользу Аглаи: приданое для Аглаи предназначалось колоссальное и
из ряду вон.
Родители знали об этом соглашении двух старших сестер, и потому, когда Тоцкий попросил совета, между
ними почти и сомнений не было, что одна
из старших сестер наверно не откажется увенчать
их желания, тем более что Афанасий Иванович не мог затрудниться насчет приданого.
Ободренный и просиявший надеждами,
он отлучился на несколько дней в свой уездный городок, чтобы повидаться и, буде возможно, столковаться окончательно с одним
из главнейших своих кредиторов.
С другой стороны, опытность и глубокий взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно верно, что
он имеет теперь дело с существом совершенно
из ряду вон, что это именно такое существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете не дорожит, так что даже и соблазнить
его невозможно.
Некоторое время, в первые два года,
он стал было подозревать, что Настасья Филипповна сама желает вступить с
ним в брак, но молчит
из необыкновенного тщеславия и ждет настойчиво
его предложения.
— Совершенный ребенок и даже такой жалкий; припадки у
него какие-то болезненные;
он сейчас
из Швейцарии, только что
из вагона, одет странно, как-то по-немецкому, и вдобавок ни копейки, буквально; чуть не плачет.
Он помнил все с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего
из этих минут не забудет.
Троих первых повели к столбам, привязали, надели на
них смертный костюм (белые, длинные балахоны), а на глаза надвинули
им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда
из нескольких человек солдат.
Мать ее была старая старуха, и у ней, в
их маленьком, совсем ветхом домишке, в два окна, было отгорожено одно окно, по дозволению деревенского начальства;
из этого окна ей позволяли торговать снурками, нитками, табаком, мылом, все на самые мелкие гроши, тем она и пропитывалась.
Когда я, еще в начале моего житья в деревне, — вот когда я уходил тосковать один в горы, — когда я, бродя один, стал встречать иногда, особенно в полдень, когда выпускали
из школы, всю эту ватагу, шумную, бегущую с
их мешочками и грифельными досками, с криком, со смехом, с играми, то вся душа моя начинала вдруг стремиться к
ним.
Я останавливался и смеялся от счастья, глядя на
их маленькие, мелькающие и вечно бегущие ножки, на мальчиков и девочек, бегущих вместе, на смех и слезы (потому что многие уже успевали подраться, расплакаться, опять помириться и поиграть, покамест
из школы до дому добегали), и я забывал тогда всю мою тоску.
Мы спешили, чтобы не опоздать, но иной вдруг
из толпы бросался ко мне среди дороги, обнимал меня своими маленькими ручонками и целовал, только для того и останавливал всю толпу; а мы хоть и спешили, но все останавливались и ждали, пока
он простится.
Гаврила Ардалионович еще сидел в кабинете и был погружен в свои бумаги. Должно быть,
он действительно не даром брал жалованье
из акционерного общества.
Он страшно смутился, когда князь спросил портрет и рассказал, каким образом про портрет там узнали.
Он уже не мог снова сесть за бумаги от волнения и ожидания и стал бродить по кабинету,
из угла в угол.
Но довольно; возьмите и отдайте
ему записку назад, сейчас же, как выйдете
из нашего дома, разумеется, не раньше.
«Нет,
его теперь так отпустить невозможно, — думал про себя Ганя, злобно посматривая дорогой на князя, — этот плут выпытал
из меня всё, а потом вдруг снял маску… Это что-то значит. А вот мы увидим! Всё разрешится, всё, всё! Сегодня же!»
По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем, для «особенно рекомендованных» жильцов; кроме того, по той же стороне коридора, в самом конце
его, у кухни, находилась четвертая комнатка, потеснее всех прочих, в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства, и спал на широком диване, а ходить и выходить
из квартиры обязан был чрез кухню и по черной лестнице.
Эта семейная половина состояла
из залы, обращавшейся, когда надо, в столовую,
из гостиной, которая была, впрочем, гостиною только поутру, а вечером обращалась в кабинет Гани и в
его спальню, и, наконец,
из третьей комнаты, тесной и всегда затворенной: это была спальня Нины Александровны и Варвары Ардалионовны.
На обстоятельную, но отрывистую рекомендацию Гани (который весьма сухо поздоровался с матерью, совсем не поздоровался с сестрой и тотчас же куда-то увел
из комнаты Птицына) Нина Александровна сказала князю несколько ласковых слов и велела выглянувшему в дверь Коле свести
его в среднюю комнату. Коля был мальчик с веселым и довольно милым лицом, с доверчивою и простодушною манерой.
— Да ведь это лучше же, Ганя, тем более что, с одной стороны, дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя в сторону, сел у стола, вынул
из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред князем
он и не подумал извиниться.
—
Из упрямства! — вскричал Ганя. —
Из упрямства и замуж не выходишь! Что на меня фыркаешь? Мне ведь наплевать, Варвара Ардалионовна; угодно — хоть сейчас исполняйте ваше намерение. Надоели вы мне уж очень. Как! Вы решаетесь наконец нас оставить, князь! — закричал
он князю, увидав, что тот встает с места.
Несколько минут спустя
он услышал по отголоску
из гостиной, что разговор с
его отсутствия стал еще шумнее и откровеннее.
Этот маневр, как и знала она, способен был выводить
его из последних границ.
Очевидно, князя представляли как что-то редкое (и пригодившееся всем как выход
из фальшивого положения), чуть не совали к Настасье Филипповне; князь ясно даже услышал слово «идиот», прошептанное сзади
его, кажется, Фердыщенкой, в пояснение Настасье Филипповне.
Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё выражало в
нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на
него с любопытством, но уже не смеялась. В эту самую минуту вдруг громкий, новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя и Настасью Филипповну, так сказать, раздвинул толпу и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин.
Он был во фраке и в чистой манишке; усы
его были нафабрены…
В эти два месяца
он успел надуматься и решиться и дал себе слово во что бы то ни стало сократить как-нибудь своего родителя, хоть на время, и стушевать
его, если возможно, даже
из Петербурга, согласна или не согласна будет на то мать.
Ему случалось бывать прежде и в очень хорошем обществе,
из которого
он был исключен окончательно всего только года два-три назад.
Кроме Лебедева, тут был и завитой Залёжев, сбросивший свою шубу в передней и вошедший развязно и щеголем, и подобные
ему два-три господина, очевидно,
из купчиков.
Да покажи я тебе три целковых, вынь теперь
из кармана, так ты на Васильевский за
ними доползешь на карачках, — вот ты каков!
Он воротился смущенный, задумчивый; тяжелая загадка ложилась
ему на душу, еще тяжелее, чем прежде. Мерещился и князь…
Он до того забылся, что едва разглядел, как целая рогожинская толпа валила мимо
его и даже затолкала
его в дверях, наскоро выбираясь
из квартиры вслед за Рогожиным. Все громко, в голос, толковали о чем-то. Сам Рогожин шел с Птицыным и настойчиво твердил о чем-то важном и, по-видимому, неотлагательном.
Князь ушел
из гостиной и затворился в своей комнате. К
нему тотчас же прибежал Коля утешать
его. Бедный мальчик, казалось, не мог уже теперь от
него отвязаться.
— Н-нет, у нас так не будет… Тут… тут есть обстоятельства… — пробормотал Ганя в тревожной задумчивости. — А что касается до ее ответа, то в
нем уже нет сомнений, — прибавил
он быстро. — Вы
из чего заключаете, что она мне откажет?
Вы и не подозреваете, на какие фокусы человеческое самолюбие способно: вот она считает меня подлецом, за то, что я ее, чужую любовницу, так откровенно за ее деньги беру, а и не знает, что иной бы ее еще подлее надул: пристал бы к ней и начал бы ей либерально-прогрессивные вещи рассыпать, да
из женских разных вопросов вытаскивать, так она бы вся у
него в игольное ушко как нитка прошла.
Коля вошел первый. Какая-то дама, сильно набеленная и нарумяненная, в туфлях, в куцавейке и с волосами, заплетенными в косички, лет сорока, выглянула
из дверей, и сюрприз генерала неожиданно лопнул. Только что дама увидала
его, как немедленно закричала...
— Варька
из самолюбия делает,
из хвастовства, чтоб от матери не отстать; ну, а мамаша действительно… я уважаю. Да, я это уважаю и оправдываю. Даже Ипполит чувствует, а
он почти совсем ожесточился. Сначала было смеялся и называл это со стороны мамаши низостью; но теперь начинает иногда чувствовать. Гм! Так вы это называете силой? Я это замечу. Ганя не знает, а то бы назвал потворством.
Она представила князя гостям,
из которых большей половине
он был уже известен. Тоцкий тотчас же сказал какую-то любезность. Все как бы несколько оживились, все разом заговорили и засмеялись. Настасья Филипповна усадила князя подле себя.
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый
из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам
он, по искренней совести, считает самым дурным
из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
— Генерал, кажется, по очереди следует вам, — обратилась к
нему Настасья Филипповна, — если и вы откажетесь, то у нас всё вслед за вами расстроится, и мне будет жаль, потому что я рассчитывала рассказать в заключение один поступок «
из моей собственной жизни», но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, потому что вы должны же меня ободрить, — заключила она, рассмеявшись.
С необыкновенным достоинством, вполне соответствовавшим
его осанистой наружности, тихим, любезным голосом начал Афанасий Иванович один
из своих «милых рассказов».
— Позвольте, Настасья Филипповна, — вскричал генерал в припадке рыцарского великодушия, — кому вы говорите? Да я
из преданности одной останусь теперь подле вас, и если, например, есть какая опасность… К тому же я, признаюсь, любопытствую чрезмерно. Я только насчет того хотел, что
они испортят ковры и, пожалуй, разобьют что-нибудь… Да и не надо бы
их совсем, по-моему, Настасья Филипповна!
Компания Рогожина была почти в том же самом составе, как и давеча утром; прибавился только какой-то беспутный старичишка, в свое время бывший редактором какой-то забулдыжной обличительной газетки и про которого шел анекдот, что
он заложил и пропил свои вставные на золоте зубы, и один отставной подпоручик, решительный соперник и конкурент, по ремеслу и по назначению, утрешнему господину с кулаками и совершенно никому
из рогожинцев не известный, но подобранный на улице, на солнечной стороне Невского проспекта, где
он останавливал прохожих и слогом Марлинского просил вспоможения, под коварным предлогом, что
он сам «по пятнадцати целковых давал в свое время просителям».
Сам же
он почти совсем успел отрезвиться, но зато чуть не одурел от всех вынесенных
им впечатлений в этот безобразный и ни на что не похожий день
из всей
его жизни.