Неточные совпадения
Билеты-то я продал, деньги взял, а
к Андреевым в контору не заходил, а
пошел, никуда не глядя, в английский магазин, да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, эдак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили.
С подвесками я
к Залёжеву: так и так,
идем, брат,
к Настасье Филипповне.
Ну, а я этой порой, по матушкину благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал, да во Псков по машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать старухи принялись, а я пьян сижу, да
пошел потом по кабакам на последние, да в бесчувствии всю ночь на улице и провалялся, ан
к утру горячка, а тем временем за ночь еще собаки обгрызли.
— Я посетителя такого, как вы, без секретаря доложить не могу, а
к тому же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада
идет.
«Точно бог
послал!» — подумал генерал про себя, входя
к своей супруге.
Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось
идти к столбам в третью очередь.
Я слыхал даже, что ее хотели присудить
к наказанию, но,
слава богу, прошло так; зато уж дети ей проходу не стали давать, дразнили пуще прежнего, грязью кидались; гонят ее, она бежит от них с своею слабою грудью, задохнется, они за ней, кричат, бранятся.
Я сидел в вагоне и думал: «Теперь я
к людям
иду; я, может быть, ничего не знаю, но наступила новая жизнь».
Князь
шел, задумавшись; его неприятно поразило поручение, неприятно поразила и мысль о записке Гани
к Аглае. Но не доходя двух комнат до гостиной, он вдруг остановился, как будто вспомнил о чем, осмотрелся кругом, подошел
к окну, ближе
к свету, и стал глядеть на портрет Настасьи Филипповны.
Мне это очень не хочется, особенно так, вдруг, как вы, с первого раза; и так как мы теперь стоим на перекрестке, то не лучше ли нам разойтись: вы
пойдете направо
к себе, а я налево.
— Тебя еще сечь можно, Коля, до того ты еще глуп. За всем, что потребуется, можете обращаться
к Матрене; обедают в половине пятого. Можете обедать вместе с нами, можете и у себя в комнате, как вам угодно.
Пойдем, Коля, не мешай им.
— Князь, мамаша вас
к себе просит, — крикнул заглянувший в дверь Коля. Князь привстал было
идти, но генерал положил правую ладонь на его плечо и дружески пригнул опять
к дивану.
— А, опять она! — вскричал Ганя, насмешливо и ненавистно смотря на сестру. — Маменька! клянусь вам в том опять, в чем уже вам давал слово: никто и никогда не осмелится вам манкировать, пока я тут, пока я жив. О ком бы ни
шла речь, а я настою на полнейшем
к вам уважении, кто бы ни перешел чрез наш порог…
— Ты с ума сошел! — прошептал вдруг Птицын, быстро подходя
к нему и хватая его за руку, — ты пьян, за будочниками
пошлют. Где ты находишься?
Настасья Филипповна удивилась, усмехнулась, но как будто что-то пряча под свою улыбку, несколько смешавшись, взглянула на Ганю и
пошла из гостиной. Но, не дойдя еще до прихожей, вдруг воротилась, быстро подошла
к Нине Александровне, взяла ее руку и поднесла ее
к губам своим.
— Мне всё кажется, — осторожно заметил князь, — что Настасья Филипповна умна.
К чему ей, предчувствуя такую муку, в западню
идти? Ведь могла бы и за другого выйти. Вот что мне удивительно.
Как приехал, так и
посылаю букет
к пробуждению Анфисы Алексеевны.
Ганя с силой оттолкнул Фердыщенка, повернулся и
пошел к дверям; но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся об пол.
— Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, — говорил Иван Петрович Птицын, — обиженный там будто бы
идет к обидчику и говорит ему: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот», и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отмстил. Странные бывают на свете характеры, Афанасий Иванович!
Но что хуже всего, так это то, что я знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним играть, и что, доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя думал: проиграю,
к дяде Лукьяну
пойду, поклонюсь, не откажет.
Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных в городе он может застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет в Павловск, а ему до того времени очень хотелось сделать один визит. На риск опоздать
к Епанчиным и отложить свою поездку в Павловск до завтра, князь решился
идти разыскивать дом, в который ему так хотелось зайти.
Со мной
к венцу
идет, а и думать-то обо мне позабыла, точно башмак меняет.
А чай пить и обедать опять не будешь?» — «Сказал не буду — прости!» — «Уж как это
к тебе не
идет, говорит, если б ты только знал, как
к корове седло.
Я матушкину правую руку взял, сложил: „Благословите, говорю, матушка, со мной
к венцу
идет“; так она у матушки руку с чувством поцеловала, „много, говорит, верно, твоя мать горя перенесла“.
Князь немедленно хотел поворотить назад
к себе, в гостиницу; даже повернулся и
пошел; но чрез минуту остановился, обдумал и воротился опять по прежней дороге.
Этот демон шепнул ему в Летнем саду, когда он сидел, забывшись, под липой, что если Рогожину так надо было следить за ним с самого утра и ловить его на каждом шагу, то, узнав, что он не поедет в Павловск (что уже, конечно, было роковым для Рогожина сведением), Рогожин непременно
пойдет туда,
к тому дому, на Петербургской, и будет непременно сторожить там его, князя, давшего ему еще утром честное слово, что «не увидит ее», и что «не затем он в Петербург приехал».
Была минута, в конце этого длинного и мучительного пути с Петербургской стороны, когда вдруг неотразимое желание захватило князя —
пойти сейчас
к Рогожину, дождаться его, обнять его со стыдом, со слезами, сказать ему всё и кончить всё разом.
Но те же самые предосторожности, как относительно князя, Лебедев стал соблюдать и относительно своего семейства с самого переезда на дачу: под предлогом, чтобы не беспокоить князя, он не пускал
к нему никого, топал ногами, бросался и гонялся за своими дочерьми, не исключая и Веры с ребенком, при первом подозрении, что они
идут на террасу, где находился князь, несмотря на все просьбы князя не отгонять никого.
— Идут-с, идут-с. И даже генерал вслед за ними. Все двери отворю и дочерей созову всех, всех, сейчас, сейчас, — испуганно шептал Лебедев, махая руками и кидаясь от одной двери
к другой.
К ней чрезвычайно
шло ее смущение, и тут же досада на самое себя за это смущение.
— Господа, я никого из вас не ожидал, — начал князь, — сам я до сего дня был болен, а дело ваше (обратился он
к Антипу Бурдовскому) я еще месяц назад поручил Гавриле Ардалионовичу Иволгину, о чем тогда же вас и уведомил. Впрочем, я не удаляюсь от личного объяснения, только согласитесь, такой час… я предлагаю
пойти со мной в другую комнату, если ненадолго… Здесь теперь мои друзья, и поверьте…
— Позвольте, — визжал Ипполит, — не слишком ли это будет чувствительно? Мы не дети. Вы хотели
идти прямо
к делу, десятый час, это вспомните.
— Я виноват! — сказал князь, подходя
к Бурдовскому, — я очень виноват перед вами, Бурдовский, но я не как подаяние
послал, поверьте.
Эти сто пятьдесят рублей
пошли в расход Чебарову на его поездку
к князю.
Так
пойдешь, князь Лев Николаевич,
к ним завтра,
пойдешь? — спросила она опять князя, почти задыхаясь.
— Знать же я тебя не хочу после этого! — Она было быстро повернулась уходить, но вдруг опять воротилась. — И
к этому атеисту
пойдешь? — указала она на Ипполита. — Да чего ты на меня усмехаешься, — как-то неестественно вскрикнула она и бросилась вдруг
к Ипполиту, не вынеся его едкой усмешки.
Вы, князь, я знаю,
послали потихоньку денег, с Ганечкой, матери Бурдовского, и вот об заклад же побьюсь (хи-хи-хи, истерически хохотал он), об заклад побьюсь, что Бурдовский же и обвинит вас теперь в неделикатности форм и в неуважении
к его матери, ей-богу так, ха-ха-ха!
Она с негодованием стала оправлять свою мантилью, выжидая, когда «те» отправятся.
К «тем» в эту минуту подкатили извозчичьи дрожки, за которыми еще четверть часа назад Докторенко распорядился
послать сына Лебедева, гимназиста. Генерал тотчас же вслед за супругой ввернул и свое словцо...
— Вчерашний эксцентрический случай, — промолвился Ганя, — конечно, преднамеренный и, конечно, не должен
идти в счет. Чтобы придраться
к ней в чем-нибудь, надо подыскаться нарочно или оклеветать, что, впрочем, не замедлит, — заключил Ганя, ожидавший, что князь непременно тут спросит: «Почему он называет вчерашний случай случаем преднамеренным? И почему не замедлит?» Но князь не спросил этого.
Было семь часов пополудни; князь собирался
идти в парк. Вдруг Лизавета Прокофьевна одна вошла
к нему на террасу.
Гм, — продолжала она, — уж конечно, самой досадно было, что ты не
идешь, только не рассчитала, что так
к идиоту писать нельзя, потому что буквально примет, как и вышло.
По поводу близкой свадьбы Аделаиды заговорили в свете и об Аглае, и при этом Аглая держала себя везде так прекрасно, так ровно, так умно, так победительно, гордо немножко, но ведь это
к ней так
идет!
— Ищу вас, князь. Поджидал вас у дачи Епанчиных, разумеется, не мог войти.
Шел за вами, пока вы
шли с генералом.
К вашим услугам, князь, располагайте Келлером. Готов жертвовать и даже умереть, если понадобится.
— От Келлера слышал (я
к тебе заходил), «в парк-де
пошел»: ну, думаю, так оно и есть.
— Я тебя не люблю, Лев Николаич, так зачем я
к тебе
пойду?
Я сказал этим бедным людям, чтоб они постарались не иметь никаких на меня надежд, что я сам бедный гимназист (я нарочно преувеличил унижение; я давно кончил курс и не гимназист), и что имени моего нечего им знать, но что я
пойду сейчас же на Васильевский остров
к моему товарищу Бахмутову, и так как я знаю наверно, что его дядя, действительный статский советник, холостяк и не имеющий детей, решительно благоговеет пред своим племянником и любит его до страсти, видя в нем последнюю отрасль своей фамилии, то, «может быть, мой товарищ и сможет сделать что-нибудь для вас и для меня, конечно, у своего дяди…»
— Как Наполеон обратился
к Англии! — вскричал он, захохотав. — Сделаю, сделаю! Сейчас даже
пойду, если можно! — прибавил он поспешно, видя, что я серьезно и строго встаю со стула.
Слеза дрожала на ее бледной щеке; она поманила его рукой и приложила палец
к губам, как бы предупреждая его
идти за ней тише.
— Ну, довольно, надо торопиться, — заключила она, выслушав всё, — всего нам только час здесь быть, до восьми часов, потому что в восемь часов мне надо непременно быть дома, чтобы не узнали, что я здесь сидела, а я за делом пришла; мне много нужно вам сообщить. Только вы меня совсем теперь сбили. Об Ипполите я думаю, что пистолет у него так и должен был не выстрелить, это
к нему больше
идет. Но вы уверены, что он непременно хотел застрелиться и что тут не было обману?