Неточные совпадения
Под словом «всё знают» нужно разуметь, впрочем, область довольно ограниченную: где служит такой-то? с кем он знаком, сколько у него состояния, где был губернатором, на ком женат, сколько взял за
женой, кто ему двоюродным братом приходится, кто троюродным
и т. д.,
и т. д.,
и все в этом роде.
—
И не давай! Так мне
и надо; не давай! А я буду плясать.
Жену, детей малых брошу, а пред тобой буду плясать. Польсти, польсти!
Зато другому слуху он невольно верил
и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая
и необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя
и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу,
и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные
жены, то он возненавидел ее как свой кошмар.
— Приготовляется брак,
и брак редкий. Брак двусмысленной женщины
и молодого человека, который мог бы быть камер-юнкером. Эту женщину введут в дом, где моя дочь
и где моя
жена! Но покамест я дышу, она не войдет! Я лягу на пороге,
и пусть перешагнет чрез меня!.. С Ганей я теперь почти не говорю, избегаю встречаться даже. Я вас предупреждаю нарочно; коли будете жить у нас, всё равно
и без того станете свидетелем. Но вы сын моего друга,
и я вправе надеяться…
Вы меня пуще Епанчина оскорбили, который меня считает (
и без разговоров, без соблазнов, в простоте души, заметьте это) способным ему
жену продать!
Он только что выбран был предводителем
и приехал с молодою
женой провести зимние праздники.
Как?» — «В Екшайске (городишко такой там есть, всего в двадцати верстах,
и не наш уезд), Трепалов там купец есть, бородач
и богач, живет со старухой
женой,
и вместо детей одни канарейки.
— Нет, генерал! Я теперь
и сама княгиня, слышали, — князь меня в обиду не даст! Афанасий Иванович, поздравьте вы-то меня; я теперь с вашею
женой везде рядом сяду; как вы думаете, выгодно такого мужа иметь? Полтора миллиона, да еще князь, да еще, говорят, идиот в придачу, чего лучше? Только теперь
и начнется настоящая жизнь! Опоздал, Рогожин! Убирай свою пачку, я за князя замуж выхожу
и сама богаче тебя!
—
И не постыдишься, когда потом тебе скажут, что твоя
жена у Тоцкого в содержанках жила?
— Матушка! Королевна! Всемогущая! — вопил Лебедев, ползая на коленках перед Настасьей Филипповной
и простирая руки к камину. — Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая! Повели мне в камин: весь влезу, всю голову свою седую в огонь вложу!.. Больная
жена без ног, тринадцать человек детей — всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Настасья Филипповна!! —
и, провопив, он пополз было в камин.
— Ни-ни-ни! Типун, типун… — ужасно испугался вдруг Лебедев
и, бросаясь к спавшему на руках дочери ребенку, несколько раз с испуганным видом перекрестил его. — Господи, сохрани, господи, предохрани! Это собственный мой грудной ребенок, дочь Любовь, — обратился он к князю, —
и рождена в законнейшем браке от новопреставленной Елены,
жены моей, умершей в родах. А эта пигалица есть дочь моя Вера, в трауре… А этот, этот, о, этот…
— «Я тебя, говорит, теперь
и в лакеи-то к себе, может, взять не захочу, не то что
женой твоей быть». — «А я, говорю, так не выйду, один конец!» — «А я, говорит, сейчас Келлера позову, скажу ему, он тебя за ворота
и вышвырнет». Я
и кинулся на нее, да тут же до синяков
и избил.
А коли выйду за тебя, прибавила, то я тебе верною буду
женой, в этом не сомневайся
и не беспокойся».
Засел бы молча один в этом доме с
женой, послушною
и бессловесною, с редким
и строгим словом, ни одному человеку не веря, да
и не нуждаясь в этом совсем
и только деньги молча
и сумрачно наживая.
Правда, мать…
и, кто знает, может, эта баба
женой тому же солдату была.
— Сироты, сироты! — таял он, подходя. —
И этот ребенок на руках ее — сирота, сестра ее, дочь Любовь,
и рождена в наизаконнейшем браке от новопреставленной Елены,
жены моей, умершей тому назад шесть недель, в родах, по соизволению господню… да-с… вместо матери, хотя только сестра
и не более, как сестра… не более, не более…
—
И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! — подхватила генеральша. — Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало! А
жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за дверь в уголок
и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.
— Посмотрите, Лизавета Прокофьевна, эти чашки, — как-то странно заторопился он, — эти фарфоровые чашки
и, кажется, превосходного фарфора, стоят у Лебедева всегда в шифоньерке под стеклом, запертые, никогда не подаются… как водится, это в приданое за
женой его было… у них так водится…
и вот он их нам подал, в честь вас, разумеется, до того обрадовался…
— Позвольте же
и мне, милостивый государь, с своей стороны вам заметить, — раздражительно вдруг заговорил Иван Федорович, потерявший последнее терпение, — что
жена моя здесь у князя Льва Николаевича, нашего общего друга
и соседа,
и что во всяком случае не вам, молодой человек, судить о поступках Лизаветы Прокофьевны, равно как выражаться вслух
и в глаза о том, что написано на моем лице.
И если
жена моя здесь осталась, — продолжал он, раздражаясь почти с каждым словом всё более
и более, — то скорее, сударь, от удивления
и от понятного всем современного любопытства посмотреть странных молодых людей.
Когда я вошел, господин этот, тоже только что предо мною вошедший
и развертывавший свои припасы, о чем-то быстро
и горячо переговаривался с
женой; та, хоть
и не кончила еще пеленания, но уже успела занюнить; известия были, должно быть, скверные, по обыкновению.
Господин этот некоторое время смотрел на меня с изумлением, а
жена с испугом, как будто в том была страшная диковина, что
и к ним кто-нибудь мог войти; но вдруг он набросился на меня чуть не с бешенством; я не успел еще пробормотать двух слов, а он, особенно видя, что я одет порядочно, почел, должно быть, себя страшно обиженным тем, что я осмелился так бесцеремонно заглянуть в его угол
и увидать всю безобразную обстановку, которой он сам так стыдился.
Одну минуту я даже думал, что он бросится в драку; он побледнел, точно в женской истерике,
и ужасно испугал
жену.
Тут мой доктор настоял, чтоб я опять присел отдохнуть; он обратился к
жене,
и та, не оставляя своего места, проговорила мне несколько благодарных
и приветливых слов.
Он погордился, погорячился; произошла перемена губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались, пожаловались; он потерял место
и на последние средства приехал в Петербург объясняться; в Петербурге, известно, его долго не слушали, потом выслушали, потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались принять, что он написал, велели подать просьбу, — одним словом, он бегал уже пятый месяц, проел всё; последние женины тряпки были в закладе, а тут родился ребенок,
и,
и… «сегодня заключительный отказ на поданную просьбу, а у меня почти хлеба нет, ничего нет,
жена родила.
Он вскочил со стула
и отвернулся.
Жена его плакала в углу, ребенок начал опять пищать. Я вынул мою записную книжку
и стал в нее записывать. Когда я кончил
и встал, он стоял предо мной
и глядел с боязливым любопытством.
Проводы устроил Бахмутов у себя же в доме, в форме обеда с шампанским, на котором присутствовала
и жена доктора; она, впрочем, очень скоро уехала к ребенку.
— Милостивый государь! — закричал он громовым голосом Птицыну, — если вы действительно решились пожертвовать молокососу
и атеисту почтенным стариком, отцом вашим, то есть по крайней мере отцом
жены вашей, заслуженным у государя своего, то нога моя, с сего же часу, перестанет быть в доме вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот… винт! Да, винт! Я сказал нечаянно, но это — винт! Потому что он винтом сверлит мою душу,
и безо всякого уважения… винтом!
— Разве на одну секунду… Я пришел за советом. Я, конечно, живу без практических целей, но, уважая самого себя
и… деловитость, в которой так манкирует русский человек, говоря вообще… желаю поставить себя,
и жену мою,
и детей моих в положение… одним словом, князь, я ищу совета.
— У моей
жены; другими словами, у себя
и в доме моей дочери.
— Совершенно знаю-с; Черносвитов, изобретя свою ногу, первым делом тогда забежал ко мне показать. Но черносвитовская нога изобретена несравненно позже…
И к тому же уверяет, что даже покойница
жена его, в продолжение всего их брака, не знала, что у него, у мужа ее, деревянная нога. «Если ты, — говорит, когда я заметил ему все нелепости, — если ты в двенадцатом году был у Наполеона в камер-пажах, то
и мне позволь похоронить ногу на Ваганьковском».
Кроме Белоконской, ожидали одну даму,
жену весьма важного барина
и сановника.
Когда-то он перевел с немецкого какое-то важное сочинение какого-то важного немецкого поэта, в стихах, умел посвятить свой перевод, умел похвастаться дружбой с одним знаменитым, но умершим русским поэтом (есть целый слой писателей, чрезвычайно любящих приписываться печатно в дружбу к великим, но умершим писателям)
и введен был очень недавно к Епанчиным
женой «старичка сановника».
Это была дама, лет сорока пяти (стало быть, весьма молодая
жена для такого старого старичка, как ее муж), бывшая красавица, любившая
и теперь, по мании, свойственной многим сорокапятилетним дамам, одеваться слишком уже пышно; ума была небольшого, а знания литературы весьма сомнительного.