Неточные совпадения
Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства,
князя удивило и заинтересовало и еще что-то
другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял
князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить.
Наконец, на неоднократное и точное заявление, что он действительно
князь Мышкин и что ему непременно надо видеть генерала по делу необходимому, недоумевающий человек препроводил его рядом, в маленькую переднюю, перед самою приемной, у кабинета, и сдал его с рук на руки
другому человеку, дежурившему по утрам в этой передней и докладывавшему генералу о посетителях.
А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или
князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или
князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный
князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в том и в
другом случае не пришлось бы за него отвечать?
Хотя
князь был и дурачок, — лакей уж это решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то, что
князь ему почему-то нравился, в своем роде, конечно. Но с
другой точки зрения он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.
Взгляд
князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг
другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.
— А знаете,
князь, — сказал он совсем почти
другим голосом, — ведь я вас все-таки не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца… Подождите, если хотите, коли у вас время терпит.
Генеральша была ревнива к своему происхождению. Каково же ей было, прямо и без приготовления, услышать, что этот последний в роде
князь Мышкин, о котором она уже что-то слышала, не больше как жалкий идиот и почти что нищий, и принимает подаяние на бедность. Генерал именно бил на эффект, чтобы разом заинтересовать, отвлечь все как-нибудь в
другую сторону.
— Да, да,
друг мой, это такой в старину был игумен… а я к графу, ждет, давно, и главное, сам назначил…
Князь, до свидания!
— Всё это очень странно, но об осле можно и пропустить; перейдемте на
другую тему. Чего ты все смеешься, Аглая? И ты, Аделаида?
Князь прекрасно рассказал об осле. Он сам его видел, а ты что видела? Ты не была за границей?
— Чрезвычайно! — с жаром ответил
князь, с увлечением взглянув на Аглаю, — почти как Настасья Филипповна, хотя лицо совсем
другое!..
Аглая остановилась, взяла записку и как-то странно поглядела на
князя. Ни малейшего смущения не было в ее взгляде, разве только проглянуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся к одному только
князю. Аглая своим взглядом точно требовала от него отчета, — каким образом он очутился в этом деле вместе с Ганей? — и требовала спокойно и свысока. Они простояли два-три мгновения
друг против
друга; наконец что-то насмешливое чуть-чуть обозначилось в лице ее; она слегка улыбнулась и прошла мимо.
А что
князь слушает, так мы
друзья.
Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке. Тот развернул, поглядел, потом перевернул на
другую сторону, затем взял на свет.
— Не от простуды. Не от простуды, поверьте старику. Я тут был, я и ее хоронил. С горя по своем
князе, а не от простуды. Да-с, памятна мне и княгиня! Молодость! Из-за нее мы с
князем,
друзья с детства, чуть не стали взаимными убийцами.
— Вообрази,
друг мой, — вскричал генерал, — оказывается, что я нянчил
князя на руках моих!
Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала.
Князь остался на стуле подле нее, а Варя отошла в сторону; портрет Настасьи Филипповны лежал на самом видном месте, на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со стола и отбросил на свой письменный стол, стоявший в
другом конце комнаты.
— С Иваном Федоровичем Епанчиным я действительно бывал в большой дружбе, — разливался генерал на вопросы Настасьи Филипповны. — Я, он и покойный
князь Лев Николаевич Мышкин, сына которого я обнял сегодня после двадцатилетней разлуки, мы были трое неразлучные, так сказать, кавалькада: Атос, Портос и Арамис. Но увы, один в могиле, сраженный клеветой и пулей,
другой перед вами и еще борется с клеветами и пулями…
— Он, он самый и есть! — поддакнул
другой голос. Сомневаться
князю было невозможно: один голос был Рогожина, а
другой Лебедева.
— И будет каяться! — закричал Рогожин, — будешь стыдиться, Ганька, что такую… овцу (он не мог приискать
другого слова) оскорбил!
Князь, душа ты моя, брось их; плюнь им, поедем! Узнаешь, как любит Рогожин!
— Мне всё кажется, — осторожно заметил
князь, — что Настасья Филипповна умна. К чему ей, предчувствуя такую муку, в западню идти? Ведь могла бы и за
другого выйти. Вот что мне удивительно.
По приходе
князя он спросил новую бутылку, и только чрез час ее докончил, затем спросил
другую, докончил и ту.
Этот генерал Соколович (а давненько, впрочем, я у него не бывал и не видал Анну Федоровну)… знаете, милый
князь, когда сам не принимаешь, так как-то невольно прекращаешь и к
другим.
— Да,
друг мой, познакомить: генерал Иволгин и
князь Мышкин, но что… как… Марфа Борисовна…
— Марфа Борисовна, двадцать пять рублей… все, что могу помощию благороднейшего
друга.
Князь! Я жестоко ошибся! Такова… жизнь… А теперь… извините, я слаб, — продолжал генерал, стоя посреди комнаты и раскланиваясь во все стороны, — я слаб, извините! Леночка! подушку… милая!
— Сию минуту, Настасья Филипповна; но уж если
князь сознался, потому что я стою на том, что
князь всё равно что сознался, то что же бы, например, сказал
другой кто-нибудь (никого не называя), если бы захотел когда-нибудь правду сказать?
—
Князь, — резко и неподвижно обратилась к нему вдруг Настасья Филипповна, — вот здесь старые мои
друзья, генерал да Афанасий Иванович, меня всё замуж выдать хотят. Скажите мне, как вы думаете: выходить мне замуж иль нет? Как скажете, так и сделаю.
За ним стали вставать и
другие, и тоже полезли к
князю.
А многие шептали
друг другу, что ведь дело это самое обыкновенное, что мало ли на ком
князья женятся, и цыганок из таборов берут.
Говорили тогда, что могли быть и
другие причины такой поспешности его отъезда; но об этом, равно как и о приключениях
князя в Москве и вообще в продолжение его отлучки из Петербурга, мы можем сообщить довольно мало сведений.
Князь почти всех удовлетворил, несмотря на представления
друзей о том, что все эти людишки и кредиторишки совершенно без прав; и потому только удовлетворил, что действительно оказалось, что некоторые из них в самом деле пострадали.
На
другой или на третий день после переезда Епанчиных, с утренним поездом из Москвы прибыл и
князь Лев Николаевич Мышкин. Его никто не встретил в воксале; но при выходе из вагона
князю вдруг померещился странный, горячий взгляд чьих-то двух глаз, в толпе, осадившей прибывших с поездом. Поглядев внимательнее, он уже ничего более не различил. Конечно, только померещилось; но впечатление осталось неприятное. К тому же
князь и без того был грустен и задумчив и чем-то казался озабоченным.
В одной одежде была полная перемена: всё платье было
другое, сшитое в Москве и хорошим портным; но и в платье был недостаток: слишком уж сшито было по моде (как и всегда шьют добросовестные, но не очень талантливые портные) и, сверх того, на человека, нисколько этим не интересующегося, так что при внимательном взгляде на
князя слишком большой охотник посмеяться, может быть, и нашел бы чему улыбнуться.
— Ну, этот, положим, соврал. Один вас любит, а
другой у вас заискивает; а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Но не без смысла же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну, хочешь, вот
князь нас рассудит? — обратился он к дяде. — Я даже рад,
князь, что вы подвернулись.
— Я и не знал, что у вас такое хозяйство, — сказал
князь с видом человека, думающего совсем о
другом.
Видя, что
князь обращает особенное внимание на то, что у него два раза вырывают из рук этот нож, Рогожин с злобною досадой схватил его, заложил в книгу и швырнул книгу на
другой стол.
Рогожин едко усмехнулся; проговорив свой вопрос, он вдруг отворил дверь и, держась за ручку замка, ждал, пока
князь выйдет.
Князь удивился, но вышел. Тот вышел за ним на площадку лестницы и притворил дверь за собой. Оба стояли
друг пред
другом с таким видом, что, казалось, оба забыли, куда пришли и что теперь надо делать.
— Вот это я люблю! Нет, вот это лучше всего! — выкрикивал он конвульсивно, чуть не задыхаясь. — Один совсем в бога не верует, а
другой уж до того верует, что и людей режет по молитве… Нет, этого, брат
князь, не выдумаешь! Ха-ха-ха! Нет, это лучше всего!..
— Матушка, — сказал Рогожин, поцеловав у нее руку, — вот мой большой
друг,
князь Лев Николаевич Мышкин; мы с ним крестами поменялись; он мне за родного брата в Москве одно время был, много для меня сделал. Благослови его, матушка, как бы ты родного сына благословила. Постой, старушка, вот так, дай я сложу тебе руку…
Два давешних глаза, те же самые, вдруг встретились с его взглядом. Человек, таившийся в нише, тоже успел уже ступить из нее один шаг. Одну секунду оба стояли
друг перед
другом почти вплоть. Вдруг
князь схватил его за плечи и повернул назад, к лестнице, ближе к свету: он яснее хотел видеть лицо.
Надо предположить, что такое впечатление внезапного ужаса, сопряженного со всеми
другими страшными впечатлениями той минуты, — вдруг оцепенили Рогожина на месте и тем спасли
князя от неизбежного удара ножом, на него уже падавшего.
Князь заметил, что все эти три дня они вступали иногда
друг с
другом в длинные разговоры, нередко кричали и спорили, даже, кажется, об ученых предметах, что, по-видимому, доставляло удовольствие Лебедеву.
Генеральша решительно осердилась на эти замечания и готова была биться об заклад, что
князь явится по крайней мере на
другой же день, хотя «это уже будет и поздно».
На
другой день она прождала целое утро; ждали к обеду, к вечеру, и когда уже совершенно смерклось, Лизавета Прокофьевна рассердилась на всё и перессорилась со всеми, разумеется, в мотивах ссоры ни слова не упоминая о
князе.
Коля тотчас же хотел было рассердиться за слово «не выживешь», но отложил до
другого раза, и если бы только самое слово не было уж слишком обидно, то, пожалуй, и совсем извинил бы его: до того понравилось ему волнение и беспокойство Лизаветы Прокофьевны при известии о болезни
князя.
Она даже остановилась в недоумении, к чрезвычайному удовольствию Коли, который, конечно, мог бы отлично объяснить, еще когда она и не трогалась с своей дачи, что никто ровно не умирает и никакого смертного одра нет, но не объяснил, лукаво предчувствуя будущий комический гнев генеральши, когда она, по его расчетам, непременно рассердится за то, что застанет
князя, своего искреннего
друга, здоровым.
— Может быть, согласен, только я не помню, — продолжал
князь Щ. — Одни над этим сюжетом смеялись,
другие провозглашали, что ничего не может быть и выше, но чтоб изобразить «рыцаря бедного», во всяком случае надо было лицо; стали перебирать лица всех знакомых, ни одно не пригодилось, на этом дело и стало; вот и всё; не понимаю, почему Николаю Ардалионовичу вздумалось всё это припомнить и вывести? Что смешно было прежде и кстати, то совсем неинтересно теперь.
Все наконец расселись в ряд на стульях напротив
князя, все, отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и для бодрости переложили из одной руки в
другую свои фуражки, все приготовились говорить, и все, однако ж, молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: «Нет, брат, врешь, не надуешь!» Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь для началу произнести одно только первое слово, и тотчас же все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая
друг друга.
— Господа, я никого из вас не ожидал, — начал
князь, — сам я до сего дня был болен, а дело ваше (обратился он к Антипу Бурдовскому) я еще месяц назад поручил Гавриле Ардалионовичу Иволгину, о чем тогда же вас и уведомил. Впрочем, я не удаляюсь от личного объяснения, только согласитесь, такой час… я предлагаю пойти со мной в
другую комнату, если ненадолго… Здесь теперь мои
друзья, и поверьте…
— Мы не боимся,
князь, ваших
друзей, кто бы они ни были, потому что мы в своем праве, — заявил опять племянник Лебедева.
— Но ведь если вы, наконец, господин Бурдовский, не желаете здесь говорить, — удалось наконец вклеить
князю, чрезвычайно пораженному таким началом, — то говорю вам, пойдемте сейчас в
другую комнату, а о вас всех, повторяю вам, сию минуту только услышал…