Неточные совпадения
Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения
для третьего класса, и
всё людом мелким и деловым, не из очень далека.
Подозрительность этого человека, казалось,
все более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря
для доклада было необходимо.
— Знаете ли что? — горячо подхватил князь, — вот вы это заметили, и это
все точно так же замечают, как вы, и машина
для того выдумана, гильотина.
— Удовольствие, конечно, и
для меня чрезвычайное, но не
всё же забавы, иногда, знаете, случаются и дела… Притом же я никак не могу, до сих пор, разглядеть между нами общего… так сказать причины…
Павлищев доверил его каким-то старым помещицам, своим родственницам;
для него нанималась сначала гувернантка, потом гувернер; он объявил, впрочем, что хотя и
все помнит, но мало может удовлетворительно объяснить, потому что во многом не давал себе отчета.
Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле
все равно будет, если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно, — «ну хоть
для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».
Крест и голова, вот картина, лицо священника, палача, его двух служителей и несколько голов и глаз снизу, —
все это можно нарисовать как бы на третьем плане, в тумане,
для аксессуара…
Я не то чтоб учил их; о нет, там
для этого был школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй, и учил их, но я больше так был с ними, и
все мои четыре года так и прошли.
А впоследствии я и учился, и читал
все только
для того, чтоб им потом рассказать, и
все три года потом я им рассказывал.
Мне кажется,
для них была ужасным наслаждением моя любовь к Мари, и вот в этом одном, во
всю тамошнюю жизнь мою, я и обманул их.
Я уже не отнимал, потому что
для нее это было счастьем; она
все время, как я сидел, дрожала и плакала; правда, несколько раз она принималась было говорить, но ее трудно было и понять.
Иные забегали ко мне потихоньку от
всех, по одному,
для того только, чтоб обнять и поцеловать меня наедине, не при
всех.
Мы спешили, чтобы не опоздать, но иной вдруг из толпы бросался ко мне среди дороги, обнимал меня своими маленькими ручонками и целовал, только
для того и останавливал
всю толпу; а мы хоть и спешили, но
все останавливались и ждали, пока он простится.
Я не имею никаких прав на ваше участие, не смею иметь никаких надежд; но когда-то вы выговорили одно слово, одно только слово, и это слово озарило
всю черную ночь моей жизни и стало
для меня маяком.
По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем,
для «особенно рекомендованных» жильцов; кроме того, по той же стороне коридора, в самом конце его, у кухни, находилась четвертая комнатка, потеснее
всех прочих, в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства, и спал на широком диване, а ходить и выходить из квартиры обязан был чрез кухню и по черной лестнице.
То есть отданное и Ардалиону Александровичу
все равно
для вас в счет бы пошло, но я единственно
для аккуратности вас прошу…
Эта давешняя сцена с Варей случилась нечаянно, но мне в выгоду: она теперь видела и убедилась в моей приверженности, и что я
все связи
для нее разорву.
— Перестать? Рассчитывать? Одному? Но с какой же стати, когда
для меня это составляет капитальнейшее предприятие, от которого так много зависит в судьбе
всего моего семейства? Но, молодой друг мой, вы плохо знаете Иволгина. Кто говорит «Иволгин», тот говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, вот как говорили еще в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только по дороге на минутку зайти в один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний…
Остальные гости, которых было, впрочем, немного (один жалкий старичок учитель, бог знает
для чего приглашенный, какой-то неизвестный и очень молодой человек, ужасно робевший и
все время молчавший, одна бойкая дама, лет сорока, из актрис, и одна чрезвычайно красивая, чрезвычайно хорошо и богато одетая и необыкновенно неразговорчивая молодая дама), не только не могли особенно оживить разговор, но даже и просто иногда не знали, о чем говорить.
— Отнюдь нет, господа! Я именно прошу вас сидеть. Ваше присутствие особенно сегодня
для меня необходимо, — настойчиво и значительно объявила вдруг Настасья Филипповна. И так как почти уже
все гости узнали, что в этот вечер назначено быть очень важному решению, то слова эти показались чрезвычайно вескими. Генерал и Тоцкий еще раз переглянулись, Ганя судорожно шевельнулся.
Я вас спрошу: много ли можно достать камелий в уезде, когда
все их
для балов спрашивают, хотя бы балов и немного было?
— А князь
для меня то, что я в него в первого, во
всю мою жизнь, как в истинно преданного человека поверила. Он в меня с одного взгляда поверил, и я ему верю.
Для этого одного он провел
все время, с пяти часов пополудни вплоть до одиннадцати, в бесконечной тоске и тревоге, возясь с Киндерами и Бискупами, которые тоже чуть с ума не сошли, мечась как угорелые по его надобности.
Только что приподнялась портьера, и он увидал Настасью Филипповну, —
все остальное перестало
для него существовать, как и давеча утром, даже могущественнее, чем давеча утром.
А между тем там про него
все узнали (и даже весьма скоро) одно очень замечательное обстоятельство, а именно: в ту самую роковую
для него ночь, после неприятного приключения у Настасьи Филипповны, Ганя, воротясь домой, спать не лег, а стал ожидать возвращения князя с лихорадочным нетерпением.
Всё это произошло
для него совершенным сюрпризом, и бедный генерал был «решительно жертвой своей неумеренной веры в благородство сердца человеческого, говоря вообще».
—
Всего пять недель!
Всего пять недель! — подхватил Лебедев, возвращаясь уже во фраке, мигая глазами и таща из кармана платок
для утирки слез. — Сироты!
— Коля здесь ночевал, но наутро пошел своего генерала разыскивать, которого вы из «отделения», князь, бог знает
для чего, выкупили. Генерал еще вчера обещал сюда же ночевать пожаловать, да не пожаловал. Вероятнее
всего в гостинице «Весы», тут очень недалеко, заночевал. Коля, стало быть, там, или в Павловске, у Епанчиных. У него деньги были, он еще вчера хотел ехать. Итак, стало быть, в «Весах» или в Павловске.
— Кажется, я очень хорошо вас понимаю, Лукьян Тимофеевич: вы меня, наверно, не ждали. Вы думали, что я из моей глуши не подымусь по вашему первому уведомлению, и написали
для очистки совести. А я вот и приехал. Ну, полноте, не обманывайте. Полноте служить двум господам. Рогожин здесь уже три недели, я
всё знаю. Успели вы ее продать ему, как в тогдашний раз, или нет? Скажите правду.
«Поедемте, господа,
всей компанией сегодня в театр, пусть он здесь сидит, коли выйти не хочет, я
для него не привязана.
Для меня
всего чуднее то, как она может опять идти за тебя?
Для него же ускорил и переезд на дачу; на третий день
все уже были в Павловске.
— Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что
всё это с его стороны одно шарлатанство, поверьте, — быстро ввернул вдруг генерал Иволгин, ждавший точно на иголочках и желавший изо
всех сил как-нибудь начать разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной, — конечно, дача имеет свои права, — продолжал он, — и свои удовольствия, и прием такого необычайного интруса
для толкования Апокалипсиса есть затея, как и другая, и даже затея замечательная по уму, но я…
— Просто-запросто есть одно странное русское стихотворение, — вступился наконец князь Щ., очевидно, желая поскорее замять и переменить разговор, — про «рыцаря бедного», отрывок без начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись
все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета
для будущей картины Аделаиды Ивановны. Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в том, чтобы сыскать сюжет
для картины Аделаиды Ивановны. Тут и напали на «рыцаря бедного», кто первый, не помню…
Припоминая потом
всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым
для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой?
Все наконец расселись в ряд на стульях напротив князя,
все, отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и
для бодрости переложили из одной руки в другую свои фуражки,
все приготовились говорить, и
все, однако ж, молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: «Нет, брат, врешь, не надуешь!» Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь
для началу произнести одно только первое слово, и тотчас же
все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая друг друга.
— И даже, князь, вы изволили позабыть, — проскользнул вдруг между стульями неутерпевший Лебедев, чуть не в лихорадке, — изволили позабыть-с, что одна только добрая воля ваша и беспримерная доброта вашего сердца была их принять и прослушать и что никакого они права не имеют так требовать, тем более что вы дело это уже поручили Гавриле Ардалионовичу, да и то тоже по чрезмерной доброте вашей так поступили, а что теперь, сиятельнейший князь, оставаясь среди избранных друзей ваших, вы не можете жертвовать такою компанией
для этих господ-с и могли бы
всех этих господ, так сказать, сей же час проводить с крыльца-с, так что я, в качестве хозяина дома, с чрезвычайным даже удовольствием-с…
— Я желаю только сообщить, с доказательствами,
для сведения
всех заинтересованных в деле, что ваша матушка, господин Бурдовский, потому единственно пользовалась расположением и заботливостью о ней Павлищева, что была родною сестрой той дворовой девушки, в которую Николай Андреевич Павлищев был влюблен в самой первой своей молодости, но до того, что непременно бы женился на ней, если б она не умерла скоропостижно.
По этим свидетельствам и опять-таки по подтверждению матушки вашей выходит, что полюбил он вас потому преимущественно, что вы имели в детстве вид косноязычного, вид калеки, вид жалкого, несчастного ребенка (а у Павлищева, как я вывел по точным доказательствам, была
всю жизнь какая-то особая нежная склонность ко
всему угнетенному и природой обиженному, особенно в детях, — факт, по моему убеждению, чрезвычайно важный
для нашего дела).
— Позвольте, господа, — вскричал Гаврила Ардалионович, развернувший между тем пакет с деньгами, — тут вовсе не двести пятьдесят рублей, а
всего только сто. Я
для того, князь, чтобы не вышло какого недоумения.
— Я бы удивился, совсем, впрочем, не зная света (я сознаюсь в этом), тому, что вы не только сами остались в обществе давешней нашей компании,
для вас неприличной, но и оставили этих… девиц выслушивать дело скандальное, хотя они уже
всё прочли в романах.
Я, может быть, впрочем, не знаю… потому что сбиваюсь, но во всяком случае, кто, кроме вас, мог остаться… по просьбе мальчика (ну да, мальчика, я опять сознаюсь) провести с ним вечер и принять… во
всем участие и… с тем… что на другой день стыдно… (я, впрочем, согласен, что не так выражаюсь), я
все это чрезвычайно хвалю и глубоко уважаю, хотя уже по лицу одному его превосходительства, вашего супруга, видно, как
всё это
для него неприятно…
Я хотел жить
для счастья
всех людей,
для открытия и
для возвещения истины…
Он прямо объявил, что пришел рассказать князю
всю жизнь и что
для того и остался в Павловске.
— Здесь ни одного нет, который бы стоил таких слов! — разразилась Аглая, — здесь
все,
все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее
всех, благороднее
всех, лучше
всех, добрее
всех, умнее
всех! Здесь есть недостойные нагнуться и поднять платок, который вы сейчас уронили…
Для чего же вы себя унижаете и ставите ниже
всех? Зачем вы
всё в себе исковеркали, зачем в вас гордости нет?
Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко
всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (так она выразилась, и мне странно, что она в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала себе в голову во что бы то ни стало меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а
для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает…»; только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла.
Все состояло
для него главным образом в том, что завтра он опять увидит ее, рано утром, будет сидеть с нею рядом на зеленой скамейке, слушать, как заряжают пистолет, и глядеть на нее.
Затем стремглав побежала на кухню; там она готовила закуску; но и до прихода князя, — только что на минуту могла оторваться от дела, — являлась на террасу и изо
всех сил слушала горячие споры о самых отвлеченных и странных
для нее вещах, не умолкавших между подпившими гостями.
— Знаете, я ужасно люблю в газетах читать про английские парламенты, то есть не в том смысле, про что они там рассуждают (я, знаете, не политик), а в том, как они между собой объясняются, ведут себя, так сказать, как политики: «благородный виконт, сидящий напротив», «благородный граф, разделяющий мысль мою», «благородный мой оппонент, удививший Европу своим предложением», то есть
все вот эти выраженьица,
весь этот парламентаризм свободного народа — вот что
для нашего брата заманчиво!
И он глубоко и жадно перевел дух, как бы сбросив с себя чрезвычайную тягость. Он догадался наконец, что ничего «не кончено», что еще не рассвело, что гости встали из-за стола только
для закуски и что кончилась
всего одна только болтовня Лебедева. Он улыбнулся, и чахоточный румянец, в виде двух ярких пятен, заиграл на щеках его.