Неточные совпадения
Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по
своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма, и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию, лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не
сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал его еще года два; что он его не вылечил, но очень много помог; и что, наконец, по его собственному желанию и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.
К большому и (таково сердце человека!) к несколько неприятному
своему изумлению, он вдруг, по одному случаю, убедился, что если бы даже он и
сделал предложение, то его бы не приняли.
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это, правда, и вдруг кто-то
сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам он, по искренней совести, считает самым дурным из всех
своих дурных поступков в продолжение всей
своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
— Значит, в самом деле княгиня! — прошептала она про себя как бы насмешливо и, взглянув нечаянно на Дарью Алексеевну, засмеялась. — Развязка неожиданная… я… не так ожидала… Да что же вы, господа, стоите,
сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня с князем! Кто-то, кажется, просил шампанского; Фердыщенко, сходите, прикажите. Катя, Паша, — увидала она вдруг в дверях
своих девушек, — подите сюда, я замуж выхожу, слышали? За князя, у него полтора миллиона, он князь Мышкин и меня берет!
Она удивлялась, сердилась, приписывала знакомство с Варей капризам и властолюбию
своих дочерей, которые «уж и придумать не знают, что ей
сделать напротив», а Варвара Ардалионовна все-таки продолжала ходить к ним до и после
своего замужества.
Назавтра опять вынула и заложила в одну толстую, переплетенную в крепкий корешок книгу (она и всегда так
делала с
своими бумагами, чтобы поскорее найти, когда понадобится).
Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных в городе он может застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет в Павловск, а ему до того времени очень хотелось
сделать один визит. На риск опоздать к Епанчиным и отложить
свою поездку в Павловск до завтра, князь решился идти разыскивать дом, в который ему так хотелось зайти.
Рогожин едко усмехнулся; проговорив
свой вопрос, он вдруг отворил дверь и, держась за ручку замка, ждал, пока князь выйдет. Князь удивился, но вышел. Тот вышел за ним на площадку лестницы и притворил дверь за собой. Оба стояли друг пред другом с таким видом, что, казалось, оба забыли, куда пришли и что теперь надо
делать.
— Ведь это Гаврила Ардалионович вышел? — спросила она вдруг, как любила иногда
делать, громко, резко, прерывая
своим вопросом разговор других и ни к кому лично не обращаясь.
«Требуем, а не просим, и никакой благодарности от нас не услышите, потому что вы для удовлетворения
своей собственной совести
делаете!» Экая мораль: да ведь коли от тебя никакой благодарности не будет, так ведь и князь может сказать тебе в ответ, что он к Павлищеву не чувствует никакой благодарности, потому что и Павлищев
делал добро для удовлетворения собственной совести.
— Ну, теперь что с ним прикажете
делать? — воскликнула Лизавета Прокофьевна, подскочила к нему, схватила его голову и крепко-накрепко прижала к
своей груди. Он рыдал конвульсивно. — Ну-ну-ну! Ну, не плачь же, ну, довольно, ты добрый мальчик, тебя бог простит, по невежеству твоему; ну, довольно, будь мужествен… к тому же и стыдно тебе будет…
О том же, чтобы звать к себе, и намека не было; на этот счет проскочило даже одно очень характерное словцо у Аделаиды: рассказывая об одной
своей акварельной работе, она вдруг очень пожелала показать ее: «Как бы это
сделать поскорее?
У него даже мелькнула мысль: «Нельзя ли что-нибудь
сделать из этого человека чьим-нибудь хорошим влиянием?» Собственное
свое влияние он считал по некоторым причинам весьма негодным, — не из самоумаления, а по некоторому особому взгляду на вещи.
Кто из русских людей скажет, напишет или
сделает что-нибудь
свое,
свое неотъемлемое и незаимствованное, тот неминуемо становится национальным, хотя бы он и по-русски плохо говорил.
Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что
делает, и
свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм (о, вы часто встретите у нас либерала, которому аплодируют остальные, и который, может быть, в сущности, самый нелепый, самый тупой и опасный консерватор, и сам не знает того!).
Я сказал этим бедным людям, чтоб они постарались не иметь никаких на меня надежд, что я сам бедный гимназист (я нарочно преувеличил унижение; я давно кончил курс и не гимназист), и что имени моего нечего им знать, но что я пойду сейчас же на Васильевский остров к моему товарищу Бахмутову, и так как я знаю наверно, что его дядя, действительный статский советник, холостяк и не имеющий детей, решительно благоговеет пред
своим племянником и любит его до страсти, видя в нем последнюю отрасль
своей фамилии, то, «может быть, мой товарищ и сможет
сделать что-нибудь для вас и для меня, конечно, у
своего дяди…»
На это он ответил мне очень угрюмою и кислою гримасой, встал, сам сыскал мне мою фуражку,
сделав вид, будто бы я сам ухожу, и просто-запросто вывел меня из
своего мрачного дома под видом того, что провожает меня из учтивости.
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг
сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!» Он тотчас же умолк под грозным взглядом
своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь в сущности что ж?..» (Умолчание.) «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но…» (Опять умолчание.) «А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и… и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
Впрочем, эту просьбу надо было повторить несколько раз, прежде чем гость решился наконец уйти. Уже совсем отворив дверь, он опять воротился, дошел до средины комнаты на цыпочках и снова начал
делать знаки руками, показывая, как вскрывают письмо; проговорить же
свой совет словами он не осмелился; затем вышел, тихо и ласково улыбаясь.
Все они до единого знали, что
делают Епанчиным
своим посещением великую честь.
Зачем вы не выходите теперь за благородного человека, который вас так любит и
сделал вам честь, предложив
свою руку?
Князь подошел к спорившим, осведомился в чем дело, и, вежливо отстранив Лебедева и Келлера, деликатно обратился к одному уже седому и плотному господину, стоявшему на ступеньках крыльца во главе нескольких других желающих, и пригласил его
сделать честь удостоить его
своим посещением.
Рогожин изредка и вдруг начинал иногда бормотать, громко, резко и бессвязно; начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему тогда
свою дрожащую руку и тихо дотрогивался до его головы, до его волос, гладил их и гладил его щеки… больше он ничего не мог
сделать!