Иногда, думая об этом постоянном испуге моем, я быстро леденел от нового ужаса: по этому испугу я ведь мог заключить, что «последнее убеждение» мое слишком серьезно засело во мне и непременно придет к своему разрешению.
— Третий пункт: люблю правду, искренность и честность, — продолжал я почти машинально, потому что сам начинал уж леденеть от ужаса, не понимая, как это я так говорю… — Я люблю мысль, мсье Зверков; я люблю настоящее товарищество, на равной ноге, а не… гм… Я люблю… А впрочем, отчего ж? И я выпью за ваше здоровье, мсье Зверков. Прельщайте черкешенок, стреляйте врагов отечества и… и… За ваше здоровье, мсье Зверков!
— Да ведь ты думаешь все про нашу теперешнюю землю! Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца земля — ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и все в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая…
То нахмурится, бровью поведёт сурово, то недобро рассмеётся, то изречёт слово великое и тяжкое, то отпустит шутку, от которой уста смеются, а сердца леденеют.
И вдруг заметила, что сердце бьётся неровно, страх сменяется трепетом, руки леденеют и не слушаются, когда она проходит мимо печи.
Я отбивался и отходил, чувствуя, как леденеют пальцы, впившиеся в рукоятку.
То нахмурится, бровью поведёт сурово, то недобро рассмеётся, то изречёт слово великое и тяжкое, то отпустит шутку, от которой уста смеются, а сердца леденеют.