Неточные совпадения
—
Да,
вы правы. Как только он узнает,
что и мне что-нибудь по завещанию досталось, то тотчас же ко мне и посватается. Это,
что ли,
вам хотелось узнать?
— Так
вы решительно продолжаете быть убеждены,
что рулетка ваш единственный исход и спасение? — спросила она насмешливо. Я отвечал опять очень серьезно,
что да;
что же касается до моей уверенности непременно выиграть, то пускай это будет смешно, я согласен, «но чтоб оставили меня в покое».
— Это мне все равно, — тихо и равнодушно ответила Полина. — Если хотите —
да, я сомневаюсь, чтоб
вас мучило что-нибудь серьезно.
Вы можете мучиться, но не серьезно.
Вы человек беспорядочный и неустановившийся. Для
чего вам деньги? Во всех резонах, которые
вы мне тогда представили, я ничего не нашла серьезного.
—
Да скажете ли
вы мне, наконец,
что такое здесь происходит! — вскричал я.
— А
что вы думаете,
вас пожалею? прикажу, а сама в стороне останусь. Перенесете
вы это?
Да нет, где
вам!
Вы, пожалуй, и убьете по приказу, а потом и меня придете убить за то,
что я смела
вас посылать.
— Нет,
вы только болтун, как я вижу, — сказала она презрительно. — У
вас только глаза кровью налились давеча, впрочем, может быть, оттого,
что вы вина много выпили за обедом.
Да разве я не понимаю сама,
что это и глупо и пошло и
что генерал рассердится? Я просто смеяться хочу. Ну, хочу,
да и только! И зачем
вам оскорблять женщину? Скорее
вас прибьют палкой.
—
Да ведь я не сам пойду, — отвечал я с чрезвычайным спокойствием, —
вы ошибаетесь, monsieur Де-Грие, все это обойдется гораздо приличнее,
чем вы думаете.
— Помилуйте, Антонида Васильевна, с
чего мне-то
вам худого желать? — весело отвечал я, очнувшись, — я только был удивлен…
Да и как же не подивиться, так неожиданно…
— Как каким образом? Села
да поехала. А железная-то дорога на
что? А
вы все думали: я уж ноги протянула и
вам наследство оставила? Я ведь знаю, как ты отсюда телеграммы-то посылал. Денег-то
что за них переплатил, я думаю. Отсюда не дешево. А я ноги на плечи,
да и сюда. Это тот француз? Monsieur Де-Грие, кажется?
— Ну, довольно; болтовня пустая; нагородил, по обыкновению; я и сама сумею прожить. Впрочем, и от
вас не прочь; зла не помню. Каким образом, ты спрашиваешь.
Да что тут удивительного? Самым простейшим образом. И
чего они все удивляются. Здравствуй, Прасковья. Ты здесь
что делаешь?
— Как англичане всегда хорошо отвечают, — заметила она. — Я почему-то всегда любила англичан, сравнения нет с французишками! Заходите ко мне, — обратилась она опять к мистеру Астлею. — Постараюсь
вас не очень обеспокоить. Переведи это ему
да скажи ему,
что я здесь внизу, — здесь внизу — слышите, внизу, внизу, — повторяла она мистеру Астлею, указывая пальцем вниз.
—
Да тебе стыдно,
что ли, со мной? Так оставайся дома, не спрашивают. Ишь какой генерал; я и сама генеральша.
Да и
чего вас такой хвост за мной в самом деле потащится? Я и с Алексеем Ивановичем все осмотрю…
— Как бы ты думал?
Что вы-то здесь сидите
да киснете, так и мне на
вас смотреть?
— И, ну тебя с молоком! Хлещи сам, а у меня от него брюхо болит.
Да и
чего вы пристали?! — закричала бабушка, — говорю, некогда!
Я, мать моя, все знаю, как
вы телеграмму за телеграммой в Москву посылали, — «скоро ли, дескать, старая бабка ноги протянет?» Наследства ждали; без денег-то его эта подлая девка, как ее, — de Cominges,
что ли, — и в лакеи к себе не возьмет,
да еще со вставными-то зубами.
— Я
вас ненавижу!
Да…
да!.. Я
вас не люблю больше,
чем Де-Грие, — вскричала она, вдруг засверкав глазами.
— О
да, я заметил и уже
вам сказал,
что она больна. Если б она была не больна, то у
вас не провела бы ночь.
— Вот как! Впрочем,
вы неправы;
да о
чем же мне и говорить с
вами кроме этого, рассудите? Ведь в этом и состоят все наши воспоминания. Не беспокойтесь, впрочем, мне не нужно никаких внутренних, секретных ваших дел… Я интересуюсь только, так сказать, внешним положением мисс Полины, одною только теперешнею наружною обстановкою ее. Это можно сообщить в двух словах.
—
Да, несчастный человек, она любила
вас, и я могу
вам это открыть, потому
что вы — погибший человек!
— Ну как я об вас об таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится…
Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.