Неточные совпадения
Марья Филипповна была в чрезвычайных хлопотах
и поговорила со мною слегка; деньги, однакож, приняла, сосчитала
и выслушала
весь мой рапорт.
За столом французик тонировал необыкновенно; он со
всеми небрежен
и важен. А в Москве, я помню, пускал мыльные пузыри. Он ужасно много говорил о финансах
и о русской политике. Генерал иногда осмеливался противоречить, но скромно, единственно настолько, чтоб не уронить окончательно своей важности.
Тогда я ответил ему, что я еретик
и варвар, «que je suis heretique et barbare»
и что мне
все эти архиепископы, кардиналы, монсиньоры
и проч.
и проч. —
все равно. Одним словом, я показал вид, что не отстану. Аббат поглядел на меня с бесконечною злобою, потом вырвал мой паспорт
и унес его наверх. Через минуту он был уже визирован.
— Вы сами знаете, что такое mademoiselle Blanche. Больше ничего с тех пор не прибавилось. Mademoiselle Blanche наверно будет генеральшей, — разумеется, если слух о кончине бабушки подтвердится, потому что
и mademoiselle Blanche,
и ее матушка,
и троюродный cousin-маркиз, —
все очень хорошо знают, что мы разорились.
Сказав это, она кликнула Наденьку
и пошла к воксалу, где
и присоединилась ко
всей нашей компании.
А между тем клянусь
всем, что есть святого, если бы, на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно сказала мне: «бросьтесь вниз», то я бы тотчас же бросился,
и даже с наслаждением.
Все это она удивительно понимает,
и мысль о том, что я вполне верно
и отчетливо сознаю
всю ее недоступность для меня,
всю невозможность исполнения моих фантазий, — эта мысль, я уверен, доставляет ей чрезвычайное наслаждение; иначе могла ли бы она, осторожная
и умная, быть со мною в таких короткостях
и откровенностях?
Однакож у меня было ее поручение — выиграть на рулетке во что бы ни стало. Мне некогда было раздумывать: для чего
и как скоро надо выиграть
и какие новые соображения родились в этой вечно рассчитывающей голове? К тому же в эти две недели, очевидно, прибавилась бездна новых фактов, об которых я еще не имел понятия.
Все это надо было угадать, во
все проникнуть,
и как можно скорее. Но покамест теперь некогда: надо было отправляться на рулетку.
Конечно, кой-когда в продолжение сезона появится вдруг какой-нибудь чудак, или англичанин, или азиат какой-нибудь, турок, как нынешним летом,
и вдруг проиграет или выиграет очень много; остальные же
все играют на мелкие гульдены,
и, средним числом, на столе всегда лежит очень мало денег.
Как это ни смешно, что я так много жду для себя от рулетки, но мне кажется, еще смешнее рутинное мнение,
всеми признанное, что глупо
и нелепо ожидать чего-нибудь от игры.
Во-первых, мне
все показалось так грязно, — как-то нравственно скверно
и грязно.
Точно: мелкая корысть
и крупная корысть — не
все равно.
Так как я
и сам был в высшей степени одержан желанием выигрыша, то
вся эта корысть
и вся эта корыстная грязь, если хотите, была мне, при входе в залу, как-то сподручнее, родственнее.
Особенно некрасиво, на первый взгляд, во
всей этой рулеточной сволочи было то уважение к занятию, та серьезность
и даже почтительность, с которыми
все обступали столы.
Одним словом, на
все эти игорные столы, рулетки
и trente et quarante [Тридцать
и сорок (фр.) — одна из форм азартной игры.] он должен смотреть не иначе как на забаву, устроенную единственно для его удовольствия.
Очень
и очень недурно было бы даже, если б ему, например, показалось, что
и все эти остальные игроки,
вся эта дрянь, дрожащая над гульденом, — совершенно такие же богачи
и джентльмены, как
и он сам,
и играют единственно для одного только, развлечения
и забавы.
Настоящий джентльмен, если бы проиграл
и все свое состояние, не должен волноваться.
Конечно, весьма аристократично совсем бы не замечать
всю эту грязь
всей этой сволочи
и всей обстановки.
Однакоже иногда не менее аристократичен
и обратный прием, замечать, то есть присматриваться, даже рассматривать, например хоть в лорнет,
всю эту сволочь; но не иначе, как принимая
всю эту толпу
и всю эту грязь за своего рода развлечение, как бы за представление, устроенное для джентльменской забавы.
А между тем мне лично показалось, что
все это
и очень стоит весьма пристального наблюдения, особенно для того, кто пришел не для одного наблюдения, а сам искренно
и добросовестно причисляет себя ко
всей этой сволочи.
Но вот что я замечу: что во
все последнее время мне как-то ужасно противно было прикидывать поступки
и мысли мои к какой бы то ни было нравственной мерке.
Сначала
вся эта штука была для меня тарабарскою грамотою; я только догадывался
и различал кое-как, что ставки бывают на числа, на чёт
и нечет
и на цвета.
На этот раз вышло четыре; мне отсыпали еще восемьдесят фридрихсдоров,
и, захватив
всю кучу в сто шестьдесят фридрихсдоров, я отправился отыскивать Полину Александровну.
Они
все где-то гуляли в парке,
и я успел увидеться с нею только за ужином.
Между нами установились какие-то странные отношения, во многом для меня не понятные, — взяв в соображение ее гордость
и надменность со
всеми.
«Значит, дескать, до того считаю ни во что твои чувства, что мне решительно
все равно, об чем бы ты ни говорил со мною
и что бы ко мне ни чувствовал».
Тон француза со
всеми нами необыкновенно высокомерный
и небрежный.
И уж, разумеется, генерал у него в тисках; но теперь, собственно теперь, главную роль во
всем этом играет все-таки m-lle Blanche,
и я уверен, что
и тут не ошибаюсь.
Мне хоть
и показалось наверное, что Полина избегает разговора со мною, как бы с целью, но я
и сам принял на себя вид холодный
и равнодушный:
все думал, что она нет-нет, да
и подойдет ко мне.
Зато вчера
и сегодня я обратил
все мое внимание преимущественно на m-lle Blanche.
Она иногда расхохочется
и при этом покажет
все свои зубы, но обыкновенно смотрит молчаливо
и нахально, — по крайней мере при Полине
и при Марье Филипповне.
Я думал, что в эти две недели много воды уйдет,
и, однакож, я
все еще не знаю наверно, сказано ли у m-lle Blanche с генералом что-нибудь решительное?
Я взял
все ее сто шестьдесят фридрихсдоров, но под двумя условиями: первое — что я не хочу играть в половине, то есть если выиграю, то ничего не возьму себе,
и второе, что вечером Полина разъяснит мне: для чего именно ей так нужно выиграть
и сколько именно денег.
Как нахальны они
и как
все они жадны!
Что же касается до меня, то я
весь проигрался дотла
и очень скоро.
Затем, разгорячившись, вынул
все, что у меня оставалось, поставил на ту же ставку
и проиграл опять, после чего отошел от стола, как оглушенный.
Генерал был чрезвычайно удивлен: откуда я взял такие деньги? Я объяснил, что начал с десяти фридрихсдоров, что шесть или семь ударов сряду, на двое, довели меня до пяти или до шести тысяч гульденов
и что потом я
все спустил с двух ударов.
Все это, конечно, было вероятно. Объясняя это, я посмотрел на Полину, но ничего не мог разобрать в ее лице. Однакож она мне дала солгать
и не поправила меня; из этого я заключил, что мне
и надо было солгать
и скрыть, что я играл за нее. Во всяком случае, думал я про себя, она обязана мне объяснением
и давеча обещала мне кое-что открыть.
У каждого эдакого фатера есть семья,
и по вечерам
все они вслух поучительные книги читают.
Закат солнца, на крыше аист,
и все необыкновенно поэтическое
и трогательное.
Все работают как волы
и все копят деньги, как жиды.
Все это делается не иначе, как от честности, от усиленной честности, до того, что
и младший проданный сын верует, что его не иначе, как от честности продали, — а уж это идеал, когда сама жертва радуется, что ее на заклание ведут.
Чего же вам еще, ведь уж выше этого нет ничего,
и с этой точки они сами начинают
весь мир судить
и виновных, то есть чуть-чуть на них не похожих, тотчас же казнить.
Мне деньги нужны для меня самого, а я не считаю
всего себя чем-то необходимым
и придаточным к капиталу.
— Вам хочется знать, в чем дело, — сухо
и раздражительно отвечала она. — Вы знаете, что генерал
весь у него в закладе,
все имение — его,
и если бабушка не умрет, то француз немедленно войдет во владение
всем, что у него в закладе.
— Это мне
все равно, — тихо
и равнодушно ответила Полина. — Если хотите — да, я сомневаюсь, чтоб вас мучило что-нибудь серьезно. Вы можете мучиться, но не серьезно. Вы человек беспорядочный
и неустановившийся. Для чего вам деньги? Во
всех резонах, которые вы мне тогда представили, я ничего не нашла серьезного.
— Вы знаете, что я
все себе позволяю говорить
и спрашиваю иногда очень откровенно. Повторяю, я ваш раб, а рабов не стыдятся,
и раб оскорбить не может.
—
Все это вздор!
И терпеть я не могу этой вашей «рабской» теории.
— Рабской теории не терпите, а рабства требуете: «отвечать
и не рассуждать!» Хорошо, пусть так. Зачем деньги, вы спрашиваете? Как зачем? деньги —
все!
Да
все русские таковы,
и знаете почему: потому что русские слишком богато
и многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят
и гитару; //
И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен
и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет —
все пьют
и все кричат; // Он засмеется —
все хохочут; // Нахмурит брови —
все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане уж не так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; //
Все встали: он к дверям идет.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.