Неточные совпадения
Все изменилось вокруг в мире,
и нужны уже новые реакции живого духа на
все совершающееся.
Ни одна из задач мировой войны не может быть положительно разрешена,
и прежде
всего не может быть разрешен восточный вопрос.
Силы германского народа истощаются
все более
и более, как
и силы
всех народов Европы.
Если мировая война будет еще долго продолжаться, то
все народы Европы со старыми своими культурами погрузятся во тьму
и мрак.
С Востока, не арийского
и не христианского, идет гроза на
всю Европу.
Этого д́олжно желать
и с точки зрения судьбы России,
и с точки зрения судьбы
всей Европы.
Темные разрушительные силы, убивающие нашу родину,
все свои надежды основывают на том, что во
всем мире произойдет страшный катаклизм
и будут разрушены основы христианской культуры.
Всей Европе грозит внутренний взрыв
и катастрофа, подобная нашей.
Но испытания этого может не выдержать
и вся Европа.
Я чувствовал с первых дней войны, что
и Россия
и вся Европа вступают в великую неизвестность, в новое историческое измерение.
Теперь уж иная задача стоит перед нами, да
и перед
всем миром.
Русская революция не есть феномен политический
и социальный, это прежде
всего феномен духовного
и религиозного порядка.
Во
всем мире, во
всем христианском человечестве должно начаться объединение
всех положительных духовных, христианских сил против сил антихристианских
и разрушительных.
Виновны
все лагери
и все классы.
Не может человек
всю жизнь чувствовать какое-то особенное
и великое призвание
и остро сознавать его в периоды наибольшего духовного подъема, если человек этот ни к чему значительному не призван
и не предназначен.
Великая Россия
все еще оставалась уединенной провинцией в жизни мировой
и европейской, ее духовная жизнь была обособлена
и замкнута.
России
все еще не знает мир, искаженно воспринимает ее образ
и ложно
и поверхностно о нем судит.
Русское государство давно уже признано великой державой, с которой должны считаться
все государства мира
и которая играет видную роль в международной политике.
И если народы Запада принуждены будут, наконец, увидеть единственный лик России
и признать ее призвание, то остается
все еще неясным, сознаем ли мы сами, чт́о есть Россия
и к чему она призвана?
Это яснее
всего видно на самой характерной нашей национальной идеологии — славянофильстве
и на величайшем нашем национальном гении — Достоевском — русском из русских.
Вся парадоксальность
и антиномичность русской истории отпечатлелась на славянофилах
и Достоевском.
Все эти свойства России были положены в основу славянофильской философии истории
и славянофильских общественных идеалов.
Россия — самая государственная
и самая бюрократическая страна в мире,
все в России превращается в орудие политики.
С Ивана Калиты последовательно
и упорно собиралась Россия
и достигла размеров, потрясающих воображение
всех народов мира.
Почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой жизни,
вся кровь шла на укрепление
и защиту государства.
Россия — самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой
все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной
и отвергающая
всю Европу, как гниль
и исчадие дьявола, обреченное на гибель.
Русский народ хочет не столько святости, сколько преклонения
и благоговения перед святостью, подобно тому как он хочет не власти, а отдания себя власти, перенесения на власть
всего бремени.
Загадочная антиномичность России в отношении к национальности связана
все с тем же неверным соотношением мужественного
и женственного начала, с неразвитостью
и нераскрытостью личности, во Христе рожденной
и призванной быть женихом своей земли, светоносным мужем женственной национальной стихии, а не рабом ее.
Странник — свободен от «мира»,
и вся тяжесть земли
и земной жизни свелась для него к небольшой котомке на плечах.
Духовные странники
все эти Раскольниковы, Мышкины, Ставрогины, Версиловы
и князь Андрей
и Пьер Безухов.
Русская душа сгорает в пламенном искании правды, абсолютной, божественной правды
и спасения для
всего мира
и всеобщего воскресения к новой жизни.
Она вечно печалуется о горе
и страдании народа
и всего мира,
и мука ее не знает утоления.
Все дальше
и дальше должно идти, к концу, к пределу, к выходу из этого «мира», из этой земли, из
всего местного, мещанского, прикрепленного.
И Бакунин в своей пламенной жажде мирового пожара, в котором
все старое должно сгореть, был русским, славянином, был мессианистом.
Русская народная жизнь с ее мистическими сектами,
и русская литература,
и русская мысль,
и жуткая судьба русских писателей,
и судьба русской интеллигенции, оторвавшейся от почвы
и в то же время столь характерно национальной,
все,
все дает нам право утверждать тот тезис, что Россия — страна бесконечной свободы
и духовных далей, страна странников, скитальцев
и искателей, страна мятежная
и жуткая в своей стихийности, в своем народном дионисизме, не желающем знать формы.
Все наши сословия, наши почвенные слои: дворянство, купечество, крестьянство, духовенство, чиновничество, —
все не хотят
и не любят восхождения;
все предпочитают оставаться в низинах, на равнине, быть «как
все».
Почвенные слои наши лишены правосознания
и даже достоинства, не хотят самодеятельности
и активности, всегда полагаются на то, что другие
все за них сделают.
Можно подумать, что личность не проснулась еще не только в России консервативной, но
и в России революционной, что Россия
все еще остается страной безличного коллектива.
С этим связано то, что
все мужественное, освобождающее
и оформляющее было в России как бы не русским, заграничным, западноевропейским, французским или немецким или греческим в старину.
И в других странах можно найти
все противоположности, но только в России тезис оборачивается антитезисом, бюрократическая государственность рождается из анархизма, рабство рождается из свободы, крайний национализм из сверхнационализма.
Весь петербургский период русской истории стоял под знаком внутреннего
и внешнего влияния немцев.
И самосознание России должно быть прежде
всего освобожденным от подвластности
и порабощенности у собственной национальной стихии.
И всего более должна быть Россия свободна от ненависти к Германии, от порабощающих чувств злобы
и мести, от того отрицания ценного в духовной культуре врага, которое есть лишь другая форма рабства.
Мировая война, в кровавый круговорот которой вовлечены уже
все части света
и все расы, должна в кровавых муках родить твердое сознание всечеловеческого единства.
Христос пришел для
всех народов,
и все народы имеют перед судом христианского сознания свою судьбу
и свой удел.
Христианство не допускает народной исключительности
и народной гордости, осуждает то сознание, по которому мой народ выше
всех народов
и единственный религиозный народ.
Но христианский мессианизм должен быть очищен от
всего не христианского, от национальной гордости
и самомнения, от сбивания на путь старого еврейского мессианизма, с одной стороны,
и нового исключительного национализма — с другой.
Христианское мессианское сознание не может быть утверждением того, что один лишь русский народ имеет великое религиозное призвание, что он один — христианский народ, что он один избран для христианской судьбы
и христианского удела, а
все остальные народы — низшие, не христианские
и лишены религиозного призвания.
Такое пророческое чувствование не исключает великого избрания
и предназначения других народов; оно есть лишь продолжение
и восполнение дел, сотворенных
всеми народами христианского мира.
Русский мессианизм опирается прежде
всего на русское странничество, скитальчество
и искание, на русскую мятежность
и неутолимость духа, на Россию пророческую, на русских — града своего не имеющих, града грядущего взыскующих.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят
и гитару; //
И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен
и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет —
все пьют
и все кричат; // Он засмеется —
все хохочут; // Нахмурит брови —
все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане уж не так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; //
Все встали: он к дверям идет.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.