Неточные совпадения
Я не верил, чтоб так бывало с
другими, и потому всю жизнь таил это про себя как секрет.
Я потому и заговорил, что
мне все хочется наверно узнать: бывают ли у
других такие наслаждения?
Я вам объясню: наслаждение было тут именно от слишком яркого сознания своего унижения; оттого, что уж сам чувствуешь, что до последней стены дошел; что и скверно это, но что и нельзя тому иначе быть; что уж нет тебе выхода, что уж никогда не сделаешься
другим человеком; что если б даже и оставалось еще время и вера, чтоб переделаться во что-нибудь
другое, то, наверно, сам бы не захотел переделываться; а захотел бы, так и тут бы ничего не сделал, потому что на самом деле и переделываться-то, может быть, не во что.
Я упражняюсь в мышлении, а, следственно, у
меня всякая первоначальная причина тотчас же тащит за собою
другую, еще первоначальнее, и так далее в бесконечность.
Ну, перемените, прельстите
меня другим, дайте
мне другой идеал.
Вру, потому что сам знаю, как дважды два, что вовсе не подполье лучше, а что-то
другое, совсем
другое, которого
я жажду, но которого никак не найду!
Таких признаний, какие
я намерен начать излагать, не печатают и
другим читать не дают.
Раз, проходя ночью мимо одного трактирчика,
я увидел в освещенное окно, как господа киями подрались у биллиарда и как одного из них в окно спустили. В
другое время
мне бы очень мерзко стало; но тогда такая вдруг минута нашла, что
я этому спущенному господину позавидовал, и до того позавидовал, что даже в трактир вошел, в биллиардную: «Авось, дескать, и
я подерусь, и
меня тоже из окна спустят».
Я стоял у биллиарда и по неведению заслонял дорогу, а тому надо было пройти; он взял
меня за плечи и молча, — не предуведомив и не объяснившись, — переставил
меня с того места, где
я стоял, на
другое, а сам прошел, как будто и не заметив.
Я бы даже побои простил, но никак не мог простить того, что он
меня переставил и так окончательно не заметил.
Вышел
я из трактира смущенный и взволнованный, прямо домой, а на
другой день продолжал мой развратик еще робче, забитее и грустнее, чем прежде, как будто со слезой на глазах, — а все-таки продолжал. Не думайте, впрочем, что
я струсил офицера от трусости:
я никогда не был трусом в душе, хотя беспрерывно трусил на деле, но — подождите смеяться, на это есть объяснение; у
меня на все есть объяснение, будьте уверены.
Другой раз
я проследил его до самой его квартиры и за гривенник узнал у дворника, где он живет, в каком этаже, один или с кем-нибудь и т. д. — одним словом, все, что можно узнать от дворника.
Это-то
меня и сгубило, потому что в грязи
я утешал себя тем, что в
другое время бываю герой, а герой прикрывал собой грязь: обыкновенному, дескать, человеку стыдно грязниться, а герой слишком высок, чтоб совсем загрязниться, следственно можно грязниться.
Дочкам — одной было тринадцать, а
другой четырнадцать лет, обе были курносенькие, и
я их ужасно конфузился, потому что они все шептались про себя и хихикали.
Я, может быть, и на службу-то в
другое ведомство перешел для того, чтоб не быть вместе с ними и разом отрезать со всем ненавистным моим детством.
Но
я не мог насмешек переносить;
я не мог так дешево уживаться, как они уживались
друг с
другом.
Под конец
я сам не выдержал: с летами развивалась потребность в людях, в
друзьях.
Был у
меня раз как-то и
друг.
Но всех
я не мог победить; мой
друг был тоже ни на одного из них не похож и составлял самое редкое исключение.
— Это вовсе не смешно! — закричал
я Ферфичкину, раздражаясь все более и более. — Виноваты
другие, а не
я.
Мне пренебрегли дать знать. Это-это-это… просто нелепо.
Я нагло обвел их всех осоловелыми глазами. Но они точно уж
меня позабыли совсем. У них было шумно, крикливо, весело. Говорил все Зверков.
Я начал прислушиваться. Зверков рассказывал о какой-то пышной даме, которую он довел-таки, наконец, до признанья (разумеется, лгал, как лошадь), и что в этом деле особенно помогал ему его интимный
друг, какой-то князек, гусар Коля, у которого три тысячи душ.
Я презрительно улыбался и ходил по
другую сторону комнаты, прямо против дивана, вдоль стены, от стола до печки и обратно.
«А не лучше ли… а не лучше ли… прямо теперь же домой? О боже мой! зачем, зачем вчера
я вызвался на этот обед! Но нет, невозможно! А прогулка-то три часа от стола до печки? Нет, они, они, а не кто
другой должны расплатиться со
мною за эту прогулку! Они должны смыть это бесчестие!»
Передо
мной стояла одна личность, с глупой улыбкой, сама хозяйка, отчасти
меня знавшая. Через минуту отворилась дверь, и вошла
другая личность.
Мы долго смотрели так
друг на
друга, но глаз своих она перед моими не опускала и взгляду своего не меняла, так что
мне стало, наконец, отчего-то жутко.
— Во всяком случае, через год тебе будет меньше цена, — продолжал
я с злорадством. — Ты и перейдешь отсюда куда-нибудь ниже, в
другой дом. Еще через год — в третий дом, все ниже и ниже, а лет через семь и дойдешь на Сенной до подвала. Это еще хорошо бы. А вот беда, коль у тебя, кроме того, объявится какая болезнь, ну, там слабость груди… аль сама простудишься, али что-нибудь. В такой жизни болезнь туго проходит. Привяжется, так, пожалуй, и не отвяжется. Вот и помрешь.
…И к тому ж
я… может быть, тоже такой же несчастный, почем ты знаешь, и нарочно в грязь лезу, тоже с тоски. Ведь пьют же с горя: ну, а
я вот здесь — с горя. Ну скажи, ну что тут хорошего: вот мы с тобой… сошлись… давеча, и слова мы во все время
друг с дружкой не молвили, и ты
меня, как дикая, уж потом рассматривать стала; и
я тебя также. Разве эдак любят? Разве эдак человек с человеком сходиться должны? Это безобразие одно, вот что!
— Ревновал бы, ей-богу. Ну, как это
другого она станет целовать? чужого больше отца любить? Тяжело это и вообразить. Конечно, все это вздор; конечно, всякий под конец образумится. Но
я б, кажется, прежде чем отдать, уж одной заботой себя замучил: всех бы женихов перебраковал. А кончил бы все-таки тем, что выдал бы за того, кого она сама любит. Ведь тот, кого дочь сама полюбит, всегда всех хуже отцу кажется. Это уж так. Много из-за этого в семьях худа бывает.
Но
я уже все понял: в ее голосе уже что-то
другое дрожало, не резкое, не грубое и не сдающееся, как недавно, а что-то мягкое и стыдливое, до того стыдливое, что
мне самому как-то вдруг перед ней стыдно стало, виновато стало.
А будь ты в
другом месте, живи, как добрые люди живут, так
я, может быть, не то что волочился б за тобой, а просто влюбился б в тебя, рад бы взгляду был твоему, не то что слову; у ворот бы тебя подстерегал, на коленках бы перед тобой выстаивал; как на невесту б свою на тебя смотрел, да еще за честь почитал.
— Лиза,
друг мой,
я напрасно… ты прости
меня, — начал было
я, — но она сжала в своих пальцах мои руки с такою силою, что
я догадался, что не то говорю, и перестал.
Я так этому обрадовался, что, подписывая расписку, с каким-то ухарским видом, небрежно сообщил ему, что вчера «покутили с приятелями в Hôtel de Paris; провожали товарища, даже, можно сказать,
друга детства, и, знаете, — кутила он большой, избалован, — ну, разумеется, хорошей фамилии, значительное состояние, блестящая карьера, остроумен, мил, интригует с этими дамами, понимаете: выпили лишних „полдюжины“ и…».
Извинения просил
я преимущественно у Симонова; его же просил передать мои объяснения и всем
другим, особенно Зверкову, которого, «помнится
мне, как сквозь сон»,
я, кажется, оскорбил.
— Даже ведь какая-то игривость маркизская? — любовался
я, перечитывая записку. — А все оттого, что развитой и образованный человек!
Другие бы на моем месте не знали, как и выпутаться, а
я вот вывернулся и кучу себе вновь, и все потому, что «образованный и развитой человек нашего времени». Да и впрямь, пожалуй, это все от вина вчера произошло. Гм… ну нет, не от вина. Водки-то
я вовсе не пил, от пяти-то до шести часов, когда их поджидал. Солгал Симонову; солгал бессовестно; да и теперь не совестно…
На
другой день
я уже опять готов был считать все это вздором, развозившимися нервами, а главное — преувеличением.
Прошел, однако ж, день,
другой, третий — она не приходила, и
я начинал успокоиваться.
— Если таперича вам есть что
мне приказать, то мое дело исполнить, — отвечал он, опять-таки помолчав, тихо и размеренно сюсюкая, подняв брови и спокойно перегнув голову с одного плеча на
другое, — и все это с ужасающим спокойствием.
И вот,
я до сих пор уверен, что именно потому, что
мне было стыдно смотреть на нее, в сердце моем вдруг тогда зажглось и вспыхнуло
другое чувство… чувство господства и обладания.
Я вдруг подбежал к ней, схватил ее руку, разжал ее, вложил… и потом опять зажал. Затем тотчас же отвернулся и отскочил поскорей в
другой угол, чтоб не видеть по крайней мере…
Я остановился у стола возле стула, на котором она сидела, и бессмысленно смотрел перед собой. Прошло с минуту, вдруг
я весь вздрогнул: прямо перед собой, на столе,
я увидал… одним словом,
я увидал смятую синюю пятирублевую бумажку, ту самую, которую минуту назад зажал в ее руке. Это была та бумажка;
другой и быть не могло;
другой и в доме не было. Она, стало быть, успела выбросить ее из руки на стол в ту минуту, когда
я отскочил в
другой угол.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с
другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем
другом, то
я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А
я, признаюсь, шел было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь
мне роскошь: травлю зайцев на землях и у того и у
другого.
Городничий.
Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы
мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается и подслушивавший с
другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий (робея).Извините,
я, право, не виноват. На рынке у
меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего.
Я уж не знаю, откуда он берет такую. А если что не так, то… Позвольте
мне предложить вам переехать со
мною на
другую квартиру.