Неточные совпадения
Иные утверждали,
что он положительно сумасшедший, хотя и находили,
что в сущности это еще не такой важный недостаток,
что многие из почетных членов города готовы всячески обласкать Александра Петровича,
что он
мог бы даже
быть полезным, писать просьбы и проч.
Полагали,
что у него должна
быть порядочная родня в России,
может быть даже и не последние люди, но знали,
что он с самой ссылки упорно пресек с ними всякие сношения, — одним словом, вредит себе.
Например, я бы никак не
мог представить себе:
что страшного и мучительного в том,
что я во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не
буду один?
Были и такие, про которых трудно
было решить: за
что бы, кажется, они
могли прийти сюда?
Да, преступление, кажется, не
может быть осмыслено с данных, готовых точек зрения, и философия его несколько потруднее,
чем полагают.
Может быть, он не
мог не сознаться в себе,
что на месте закладчика и он бы так сделал.
Они с любовью смотрели на наши страдания, которые мы старались им не показывать. Особенно доставалось нам сначала на работе, за то,
что в нас не
было столько силы, как в них, и
что мы не
могли им вполне помогать. Нет ничего труднее, как войти к народу в доверенность (и особенно к такому народу) и заслужить его любовь.
В каторге
было несколько человек из дворян. Во-первых, человек пять поляков. Об них я поговорю когда-нибудь особо. Каторжные страшно не любили поляков, даже больше,
чем ссыльных из русских дворян. Поляки (я говорю об одних политических преступниках)
были с ними как-то утонченно, обидно вежливы, крайне несообщительны и никак не
могли скрыть перед арестантами своего к ним отвращения, а те понимали это очень хорошо и платили той же монетою.
Он вполне сознавал,
что поступил неправильно, говорил мне,
что знал об этом и перед расстрелянием князька, знал,
что мирного должно
было судить по законам; но, несмотря на то,
что знал это, он как будто никак не
мог понять своей вины настоящим образом...
— Смотрю я на Трезорку, — рассказывал он потом арестантам, впрочем, долго спустя после своего визита к майору, когда уже все дело
было забыто, — смотрю: лежат пес на диване, на белой подушке; и ведь вижу,
что воспаление,
что надоть бы кровь пустить, и вылечился бы пес, ей-ей говорю! да думаю про себя: «А
что, как не вылечу, как околеет?» «Нет, говорю, ваше высокоблагородие, поздно позвали; кабы вчера или третьего дня, в это же время, так вылечил бы пса; а теперь не
могу, не вылечу…»
Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется,
что по смеху можно узнать человека, […по смеху можно узнать человека…
В каторге почти все
были воры, но вдруг все почему-то уверились,
что старик никак не
может украсть.
Арестант, начиная гулять,
мог быть твердо уверен,
что если он уж очень напьется, то за ним непременно присмотрят, вовремя уложат спать и всегда куда-нибудь спрячут при появлении начальства, и все это совершенно бескорыстно.
О
чем он
мог думать, трудно
было себе и представить.
Он прибавил,
что никак не
мог вытерпеть рекрутской жизни, потому
что там все
были такие сердитые, строгие, а командиры всегда почти
были им недовольны…
Мне всегда казалось,
что ничего не
могло быть свирепее, чудовищнее его.
Видно
было,
что этот человек
мог повелевать собою безгранично, презирал всякие муки и наказания и не боялся ничего на свете.
На все он смотрел как-то неожиданно спокойно, как будто не
было ничего на свете,
что бы
могло удивить его.
Есть натуры до того прекрасные от природы, до того награжденные богом,
что даже одна мысль о том,
что они
могут когда-нибудь измениться к худшему, вам кажется невозможною.
Алей помогал мне в работе, услуживал мне,
чем мог в казармах, и видно
было,
что ему очень приятно
было хоть чем-нибудь облегчить меня и угодить мне, и в этом старании угодить не
было ни малейшего унижения или искания какой-нибудь выгоды, а теплое, дружеское чувство, которое он уже и не скрывал ко мне. Между прочим, у него
было много способностей механических; он выучился порядочно шить белье, тачал сапоги и впоследствии выучился, сколько
мог, столярному делу. Братья хвалили его и гордились им.
Из всех каторжных нашей казармы они любили только одного жида, и,
может быть, единственно потому,
что он их забавлял.
Он не
мог не служить кому-нибудь и, казалось, выбрал меня особенно потому,
что я
был обходительнее других и честнее на расплату.
Разговаривать с ним я тоже не
мог; он тоже разговаривать не умел, и видно,
что ему это
было в большой труд, и он только тогда оживлялся, когда, чтоб кончить разговор, дашь ему что-нибудь сделать, попросишь его сходить, сбегать куда-нибудь.
Идет он уже тысячи полторы верст, разумеется без копейки денег, потому
что у Сушилова никогда не
может быть ни копейки, — идет изнуренный, усталый, на одном казенном продовольстве, без сладкого куска хоть мимоходом, в одной казенной одежде, всем прислуживая за жалкие медные гроши.
Вот почему я и сказал,
что если и смотрел на все с таким жадным, усиленным вниманием, то все-таки не
мог разглядеть много такого,
что у меня
было под самым носом.
Это
был самый отвратительный пример, до
чего может опуститься и исподлиться человек и до какой степени
может убить в себе всякое нравственное чувство, без труда и без раскаяния.
Это
был пример, до
чего могла дойти одна телесная сторона человека, не сдержанная внутренно никакой нормой, никакой законностью.
Между прочим, он уверил майора,
что он
может снимать портреты (арестантов он уверял,
что был гвардии поручиком), и тот потребовал, чтоб его высылали на работу к нему на дом, для того, разумеется, чтоб рисовать майорский портрет.
Несмотря ни на какие клейма, кандалы и ненавистные пали острога, заслоняющие ему божий мир и огораживающие его, как зверя в клетке, — он
может достать вина, то
есть страшно запрещенное наслаждение, попользоваться клубничкой, даже иногда (хоть и не всегда) подкупить своих ближайших начальников, инвалидов и даже унтер-офицера, которые сквозь пальцы
будут смотреть на то,
что он нарушает закон и дисциплину; даже
может, сверх торгу, еще покуражиться над ними, а покуражиться арестант ужасно любит, то
есть представиться пред товарищами и уверить даже себя хоть на время,
что у него воли и власти несравненно больше,
чем кажется, — одним словом,
может накутить, набуянить, разобидеть кого-нибудь в прах и доказать ему,
что он все это
может,
что все это в «наших руках», то
есть уверить себя в том, о
чем бедняку и помыслить невозможно.
Так,
может быть, заживо схороненный в гробу и проснувшийся в нем, колотит в свою крышу и силится сбросить ее, хотя, разумеется, рассудок
мог бы убедить его,
что все его усилия останутся тщетными.
Было ли в семействе у ней какое-нибудь подобное же несчастье, или кто-нибудь из особенно дорогих и близких ее сердцу людей пострадал по такому же преступлению, но только она как будто за особое счастье почитала сделать для нас всё,
что только
могла.
Подан
был чай, закуска, какие-то сласти, и если б у ней
были тысячи, она бы, кажется, им обрадовалась только потому,
что могла бы лучше нам угодить да облегчить наших товарищей, оставшихся в остроге.
Но того,
что мне надо
было узнать, — сообщить не
мог и даже не понимал, к
чему я так особенно интересуюсь характерами окружающих нас и ближайших к нам каторжных, и слушал меня даже с какой-то хитренькой улыбочкой, очень мне памятной.
Я объяснил, какой он президент, и прибавил,
что,
может быть, скоро и императором
будет.
И странное дело: несколько лет сряду я знал потом Петрова, почти каждый день говорил с ним; всё время он
был ко мне искренно привязан (хоть и решительно не знаю за
что), — и во все эти несколько лет, хотя он и жил в остроге благоразумно и ровно ничего не сделал ужасного, но я каждый раз, глядя на него и разговаривая с ним, убеждался,
что М.
был прав и
что Петров,
может быть, самый решительный, бесстрашный и не знающий над собою никакого принуждения человек.
«Эх, дескать! — думал он,
может быть, запуская руку в мое добро, —
что ж это за человек, который и за добро-то свое постоять не
может!» Но за это-то он, кажется, и любил меня.
Все это
может быть похоже на то ощущение, когда человек с высокой башни тянется в глубину, которая под ногами, так
что уж сам, наконец, рад бы броситься вниз головою: поскорей, да и дело с концом!
Надо, впрочем, признаться,
что таких командиров остается уже немного, а
может быть, и совсем перевелись.
Лучка хоть и убил шесть человек, но в остроге его никогда никто не боялся, несмотря на то,
что,
может быть, он душевно желал прослыть страшным человеком…
Но, несмотря на то, баня
была до того тесна,
что трудно
было представить, как и половина-то наших
могла в ней уместиться.
Представьте себе комнату шагов в двенадцать длиною и такой же ширины, в которую набилось,
может быть, до ста человек разом, и уж по крайней мере, наверно, восемьдесят, потому
что арестанты разделены
были всего на две смены, а всех нас пришло в баню до двухсот человек.
Я
было хотел отвечать,
что могу вымыть и сам, но уж не противоречил ему и совершенно отдался в его волю.
Когда мы пришли домой, я предложил ему стакан чаю. От чаю он не отказался,
выпил и поблагодарил. Мне пришло в голову раскошелиться и попотчевать его косушкой. Косушка нашлась и в нашей казарме. Петров
был отменно доволен,
выпил, крякнул и, заметив мне,
что я совершенно оживил его, поспешно отправился в кухню, как будто там без него чего-то никак не
могли решить. Вместо него ко мне явился другой собеседник, Баклушин (пионер), которого я еще в бане тоже позвал к себе на чай.
С Луизы будто бы он клятву такую взял,
что она меня знать не
будет; и
что будто он их, и тетку и Луизу, покуда еще в черном теле держит;
что,
может, дескать, еще и раздумает, а
что совсем-то еще и теперь не решился.
Как узнал я,
что в воскресенье они,
может быть, все дело решат, так меня зло взяло,
что и с собой совладать не
могу.
Может быть, он еще с детства привык видеть на столе в этот день поросенка и вывел,
что поросенок необходим для этого дня, и я уверен, если б хоть раз в этот день он не покушал поросенка, то на всю жизнь у него бы осталось некоторое угрызение совести о неисполненном долге.
Я думаю, он знал о театре, не
мог не знать; но вмешиваться не хотел, понимая,
что может быть хуже, если он запретит: арестанты начнут шалить, пьянствовать, так
что гораздо лучше, если чем-нибудь займутся.
Очень бы и очень хорошо
было, если б кто из наших изыскателей занялся новыми и более тщательными,
чем доселе, исследованиями о народном театре, который
есть, существует и даже,
может быть, не совсем ничтожный.
Положенной цены не
было: всякий давал,
что мог или
что хотел.
Барин, наконец, объявляет ему,
что когда-то в какой-то беде он обратился к помощи ада, и черти помогли ему, выручили; но
что сегодня срок и,
может быть, сегодня же они придут, по условию, за душой его.