Неточные совпадения
По ее словам, он почти никогда ничего не делал и по месяцам не раскрывал книги и не брал пера в руки; зато целые ночи прохаживал взад и вперед по комнате и все что-то
думал, а иногда и говорил сам с собою; что он очень полюбил и очень ласкал ее внучку, Катю, особенно с
тех пор, как узнал, что ее зовут Катей, и что в Катеринин день каждый раз ходил по ком-то служить панихиду.
Случалось, посмотришь сквозь щели забора на свет божий: не увидишь ли хоть чего-нибудь? — и только и увидишь, что краешек неба да высокий земляной вал, поросший бурьяном, а взад и вперед по валу день и ночь расхаживают часовые, и тут же
подумаешь, что пройдут целые годы, а ты точно так же пойдешь смотреть сквозь щели забора и увидишь
тот же вал, таких же часовых и
тот же маленький краешек неба, не
того неба, которое над острогом, а другого, далекого, вольного неба.
— Что, Алей, ты, верно, сейчас
думал о
том, как у вас в Дагестане празднуют этот праздник? Верно, там хорошо?
Я
думал это и сам качал головою на свою мысль, а между
тем — боже мой! — если б я только знал тогда, до какой степени и эта мысль была правдой!
Досадовал же я потому, что серьезно и заботливо
думал в эти первые дни о
том, как и на какой ноге поставлю я себя в остроге, или, лучше сказать, на какой ноге я должен был стоять с ними.
Я очень хорошо видел теперь, что они презирают меня за
то, что я хотел работать, как и они, не нежился и не ломался перед ними; и хоть я наверно знал, что потом они принуждены будут переменить обо мне свое мнение, но все-таки мысль, что теперь они как будто имеют право презирать меня,
думая, что я на работе заискивал перед ними, — эта мысль ужасно огорчала меня.
«Сколько тысяч еще таких дней впереди, —
думал я, — все таких же, все одних и
тех же!» Молча, уже в сумерки, скитался я один за казармами, вдоль забора и вдруг увидал нашего Шарика, бегущего прямо ко мне.
«Так вот друг, которого мне посылает судьба!» —
подумал я, и каждый раз, когда потом, в это первое тяжелое и угрюмое время, я возвращался с работы,
то прежде всего, не входя еще никуда, я спешил за казармы, со скачущим передо мной и визжащим от радости Шариком, обхватывал его голову и целовал, целовал ее, и какое-то сладкое, а вместе с
тем и мучительно горькое чувство щемило мне сердце.
Всё еще сохраняется какой-то форс, какая-то хвастливость; вот, дескать, я ведь не
то, что вы
думаете; я «по шести душам».
— За что? Как вы
думаете, Александр Петрович, за что? Ведь за
то, что влюбился!
По крайней мере я пишу о
том, что сам видел и испытал неоднократно и во многих местах, и не имею оснований
думать, чтоб в других местах слишком часто поступалось иначе.
— Видишь что, любезный, — говорит он, — накажу я тебя как следует, потому ты и стоишь
того. Но вот что я для тебя, пожалуй, сделаю: к прикладам я тебя не привяжу. Один пойдешь, только по-новому: беги что есть силы через весь фрунт! Тут хоть и каждая палка ударит, да ведь дело-то будет короче, как
думаешь? Хочешь испробовать?
Дело в
том, что он еще перед первой половиной наказания
думал, что его не выпустят из-под палок и что он должен умереть.
— Да с чего мне думать-то, что тебя за ухо тянули? Да и как я это вздумаю, туголобый ты человек? — ввязался снова Устьянцев, с негодованием обращаясь к Шапкину, хотя, впрочем,
тот вовсе не к нему относился, а ко всем вообще, но Шапкин даже и не посмотрел на него.
— Отвести их в острог, говорит, я с ними потом; ну, а ты оставайся, — это мне
то есть говорит. — Пошел сюда, садись! — Смотрю: стол, бумага, перо.
Думаю: «Чего ж он это ладит делать?» — Садись, говорит, на стул, бери перо, пиши! — а сам схватил меня за ухо, да и тянет. Я смотрю на него, как черт на попа: «Не умею, говорю, ваше высокоблагородие». — Пиши!
Как посмотрела на меня, мать-то
думала, что она смеется со мною, и кричит в подворотню: «Что ты зубы-то моешь, бесстыдница!» — так в
тот день ее опять драть.
Так я, верь не верь, после
того целый месяц из дому боялся уйти: приедет,
думаю, обесчествует.
— А ты
думал как? — говорит балалаечник. — На
то каторга.
Я
думаю, если б нарядить его и привезть под видом какого-нибудь графа в какой-нибудь столичный клуб,
то он бы и тут нашелся, сыграл бы в вист, отлично бы поговорил, немного, но с весом, и в целый вечер, может быть, не раскусили бы, что он не граф, а бродяга.
Но оказалось не
то: Куликов и не
подумал ругаться, но и без ругани поступил мастерски.
Жила она больше, из хлеба, за казармами; если же увидит, бывало, кого-нибудь из наших,
то тотчас же еще за несколько шагов, в знак смирения, перекувырнется на спину: «Делай, дескать, со мной что тебе угодно, а я, видишь, и не
думаю сопротивляться».
Мы
думаем тоже, что если такой факт оказался возможным,
то уже самая эта возможность прибавляет еще новую и чрезвычайно яркую черту к характеристике и полноте картины Мертвого дома.
Я
думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни
тех ошибок, ни
тех падений, которые были прежде.
Все сомнения Шилкина рассеялись: «Если б они просто пошли попить да погулять в форштадт, что иногда делал Куликов, —
думал Шилкин, —
то даже и этого тут быть не могло.
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.