Неточные совпадения
Этих как-то невольно уважали; они же, с своей стороны, хотя часто и очень ревнивы были к своей
славе, но вообще старались не быть другим в тягость, в пустые ругательства не вступали, вели себя с необыкновенным достоинством, были рассудительны и почти всегда послушны начальству — не из принципа послушания, не из сознания обязанностей, а так,
как будто по какому-то контракту, сознав взаимные выгоды.
Все это
как будто и прежде мелькало передо мной в воображении, когда я,
идя в Сибирь, старался угадать вперед мою долю.
Он был весел, часто смеялся — не тем грубым, циничным смехом,
каким смеялись каторжные, а ясным, тихим смехом, в котором много было детского простодушия и который как-то особенно
шел к сединам.
Эти сигарочницы она склеила для нас сама из картона (уж бог знает
как они были склеены), оклеила их цветной бумажкой, точно такою же, в
какую переплетаются краткие арифметики для детских школ (а может быть, и действительно на оклейку
пошла какая-нибудь арифметика).
Я
шел вместе со всеми и даже
как будто оживился: мне хотелось поскорее увидеть и узнать, что за работа?
— Голова зато дорого стоит, братцы, голова! — отвечал он. —
Как и с Москвой прощался, тем и утешен был, что голова со мной вместе
пойдет. Прощай, Москва, спасибо за баню, за вольный дух, славно исполосовали! А на тулуп нечего тебе, милый человек, смотреть…
Пошло долгое рассуждение промеж собой о том,
как приняться иначе, что делать?
— А вот горох поспеет — другой год
пойдет. Ну,
как пришли в К-в — и посадили меня туда на малое время в острог. Смотрю: сидят со мной человек двенадцать, всё хохлов, высокие, здоровые, дюжие, точно быки. Да смирные такие: еда плохая, вертит ими ихний майор,
как его милости завгодно (Лучка нарочно перековеркал слово). Сижу день, сижу другой; вижу — трус народ. «Что ж вы, говорю, такому дураку поблажаете?» — «А поди-кась сам с ним поговори!» — даже ухмыляются на меня. Молчу я.
— Наши швальные лучше. Анамеднись Невалида
посылали, и у
какой он там подлой бабы берет? — продолжал Лучка, вдевая на свет нитку.
Наскоро помолившись, Аким Акимыч и многие, имевшие своих гусей и поросят на кухне, поспешно
пошли смотреть, что с ними делается,
как их жарят, где что стоит и так далее.
Третий просто прищелкнет языком и пальцами и не может смирно устоять на месте; а так
как некуда
идти, то только переминается с ноги на ногу.
Помню, эти слова меня точно пронзили… И для чего он их проговорил и
как пришли они ему в голову? Но вот труп стали поднимать, подняли вместе с койкой; солома захрустела, кандалы звонко, среди всеобщей тишины, брякнули об пол… Их подобрали. Тело понесли. Вдруг все громко заговорили. Слышно было,
как унтер-офицер, уже в коридоре,
посылал кого-то за кузнецом. Следовало расковать мертвеца…
— Видишь что, любезный, — говорит он, — накажу я тебя
как следует, потому ты и стоишь того. Но вот что я для тебя, пожалуй, сделаю: к прикладам я тебя не привяжу. Один
пойдешь, только по-новому: беги что есть силы через весь фрунт! Тут хоть и каждая палка ударит, да ведь дело-то будет короче,
как думаешь? Хочешь испробовать?
Если в нашей палате не было у кого купить,
посылали сторожа в другую арестантскую палату, а нет — так и в солдатские палаты, в «вольные»,
как у нас говорили.
— Отвести их в острог, говорит, я с ними потом; ну, а ты оставайся, — это мне то есть говорит. —
Пошел сюда, садись! — Смотрю: стол, бумага, перо. Думаю: «Чего ж он это ладит делать?» — Садись, говорит, на стул, бери перо, пиши! — а сам схватил меня за ухо, да и тянет. Я смотрю на него,
как черт на попа: «Не умею, говорю, ваше высокоблагородие». — Пиши!
И закурил же он у нас, парень! Да так, что земля стоном стоит, по городу-то гул
идет. Товарищей понабрал, денег куча, месяца три кутил, все спустил. «Я, говорит, бывало,
как деньги все покончу, дом спущу, все спущу, а потом либо в наемщики, либо бродяжить
пойду!» С утра, бывало, до вечера пьян, с бубенчиками на паре ездил. И уж так его любили девки, что ужасти. На торбе хорошо играл.
Он
как услыхал, что про Акульку слухи
пошли, да и на попятный: «Мне, говорит, Анкудим Трофимыч, это в большое бесчестье будет, да и жениться я, по старости лет, не желаю».
А Акулька на ту пору с огорода
шла;
как Филька-то увидал ее, у самых наших ворот: «Стой!» — кричит, выскочил из телеги да прямо ей земной поклон: «Душа ты моя, говорит, ягода, любил я тебя два года, а теперь меня с музыкой в солдаты везут.
Из нашего-то города
как выехать, тут сейчас тебе бор
пойдет на пятнадцать верст, а за бором-то наша заимка.
После душной ямы, после судов, кандалов и палок бродят они по всей своей воле, где захотят, где попригляднее и повольготнее; пьют и едят где что удастся, что бог
пошлет, а по ночам мирно засыпают где-нибудь в лесу или в поле, без большой заботы, без тюремной тоски,
как лесные птицы, прощаясь на ночь с одними звездами небесными, под божиим оком.
«Вы — железные носы, [«Вы — железные носы…» — Железные носы (или железноклюи) — прозвище арестантов из дворян, возникшее от формы древнерусских железных
шлемов с наносником (клювом), являвшихся привилегией знатных, именитых воинов.] вы нас заклевали!» — говорили нам арестанты, и
как я завидовал, бывало, простонародью, приходившему в острог!
С четверть часа
идут расспросы: кто именно,
какой генерал,
какого чину и старше ли здешних генералов?
— Ну, полно вам! Тут о деле
идет, а они…
Какой же это левизор, братцы? — заботливо замечает один суетливый арестант, Мартынов, старик из военных, бывший гусар.
До тех пор всегда, бывало,
идет еще суетня, разговоры, а иногда,
как и зимой, бывают и майданы.
«Ишь, арестанты с своими гусями
идут! — говорят, бывало, встречающиеся, — да
как это вы их обучили!» — «Вот вам на гусей!» — прибавлял другой и подавал подаяние.
Их слепая уверенность в успехе соблазняет даже самых закоренелых скептиков, несмотря на то, что иногда эта уверенность имеет такие шаткие, такие младенческие основания, что дивишься вчуже,
как это за ними
пошли.
И тотчас же
пошли разговоры, далеко ль они ушли? и в
какую сторону
пошли? и где бы им лучше
идти? и
какая волость ближе? Нашлись люди, знающие окрестности. Их с любопытством слушали. Говорили о жителях соседних деревень и решили, что это народ неподходящий. Близко к городу, натертый народ; арестантам не дадут потачки, изловят и выдадут.
Подбежит и,
как бы угадывая мысли мои, молча
идет подле меня и точно про себя чему-то удивляется.