Неточные совпадения
По ее словам, он почти никогда ничего не делал и по месяцам не раскрывал книги и не брал пера в руки; зато целые ночи прохаживал взад и вперед по комнате и все что-то думал, а иногда и говорил сам с собою; что он очень полюбил и очень ласкал ее внучку, Катю, особенно с тех пор, как узнал, что ее зовут Катей, и что в Катеринин
день каждый раз ходил по ком-то служить панихиду.
Я унес его бумаги и целый
день перебирал их.
Случалось, посмотришь сквозь щели забора на свет божий: не увидишь ли хоть чего-нибудь? — и только и увидишь, что краешек неба да высокий земляной вал, поросший бурьяном, а взад и вперед по валу
день и ночь расхаживают часовые, и тут же подумаешь, что пройдут целые годы, а ты точно так же пойдешь смотреть сквозь щели забора и увидишь тот же вал, таких же часовых и тот же маленький краешек неба, не того неба, которое над острогом, а другого, далекого, вольного неба.
В одной из сторон ограды вделаны крепкие ворота, всегда запертые, всегда
день и ночь охраняемые часовыми; их отпирали по требованию, для выпуска на работу.
Здесь строятся арестанты, происходит поверка и перекличка утром, в полдень и вечером, иногда же и еще по нескольку раз в
день, — судя по мнительности караульных и их уменью скоро считать.
Каждая паля означала у него
день; каждый
день он отсчитывал по одной пале и таким образом, по оставшемуся числу несосчитанных паль, мог наглядно видеть, сколько
дней еще остается ему пробыть в остроге до срока работы. […считать пали… до срока работы — автобиографический эпизод.
Я описываю, стало быть, старину,
дела давно минувшие и прошедшие…
Усатый унтер-офицер отворил мне, наконец, двери в этот странный дом, в котором я должен был пробыть столько лет, вынести столько таких ощущений, о которых, не испытав их на самом
деле, я бы не мог иметь даже приблизительного понятия.
Но странное
дело: из этих настоящих, сильных людей было несколько тщеславных до последней крайности, почти до болезни.
Точно в самом
деле звание каторжного, решеного, составляло какой-нибудь чин, да еще и почетный.
День был летний, пора нерабочая.
— Прообразом дворянина-«отцеубийцы» был Д. Н. Ильинский, о котором до нас дошло семь томов его судебного
дела.
Но люди из его города, которые должны были знать все подробности его истории, рассказывали мне все его
дело.
Длинный летний
день почти весь наполнялся казенной работой; в короткую ночь едва было время выспаться.
Последняя тряпка была в цене и шла в какое-нибудь
дело.
Но при таких закладах случался и другой оборот
дела, не совсем, впрочем, неожиданный: заложивший и получивший деньги немедленно, без дальних разговоров, шел к старшему унтер-офицеру, ближайшему начальнику острога, доносил о закладе смотровых вещей, и они тотчас же отбирались у ростовщика обратно, даже без доклада высшему начальству.
У меня один арестант, искренно преданный мне человек (говорю это без всякой натяжки), украл Библию, единственную книгу, которую позволялось иметь в каторге; он в тот же
день мне сам сознался в этом, не от раскаяния, но жалея меня, потому что я ее долго искал.
Но все, что я выжил в первые
дни моей каторги, представляется мне теперь как будто вчера случившимся. Да так и должно быть.
Первое впечатление мое, при поступлении в острог, вообще было самое отвратительное; но, несмотря на то, — странное
дело! — мне показалось, что в остроге гораздо легче жить, чем я воображал себе дорогой.
Но если б заставить его, например, переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое и обратно, — я думаю, арестант удавился бы через несколько
дней или наделал бы тысячи преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки.
Зимний
день был короток, работа кончалась скоро, и весь наш люд возвращался в острог рано, где ему почти бы нечего было делать, если б не случалось кой-какой своей работы.
Они варились в общем котле, слегка заправлялись крупой и, особенно в будние
дни, были жидкие, тощие.
Первые три
дня я не ходил на работу, так поступали и со всяким новоприбывшим: давалось отдохнуть с дороги.
Но на другой же
день мне пришлось выйти из острога, чтоб перековаться.
Его занятие состояло в наблюдении за чистотой казармы, в мытье и в скоблении нар и полов, в приносе и выносе ночного ушата и в доставлении свежей воды в два ведра — утром для умывания, а
днем для питья.
На другой же
день они у меня его украли и пропили.
Между прочим, они научили меня, что должно иметь свой чай, что не худо мне завести и чайник, а покамест достали мне на подержание чужой и рекомендовали мне кашевара, говоря, что копеек за тридцать в месяц он будет стряпать мне что угодно, если я пожелаю есть особо и покупать себе провиант… Разумеется, они заняли у меня денег, и каждый из них в один первый
день приходил занимать раза по три.
Я слышал о нем еще до прихода в острог и с первых же
дней прервал с ним всякие отношения.
Заметит несправедливость и тотчас же ввяжется, хоть бы не его было
дело.
Мы сошлись с ним с первого же
дня, и он тотчас же рассказал мне свое
дело.
Дело свалили на немирных, а через месяц Аким Акимыч зазвал князька к себе по-дружески в гости.
Не было ремесла, которого бы не знал Аким Акимыч. Он был столяр, сапожник, башмачник, маляр, золотильщик, слесарь, и всему этому обучился уже в каторге. Он делал все самоучкой: взглянет раз и сделает. Он делал тоже разные ящики, корзинки, фонарики, детские игрушки и продавал их в городе. Таким образом, у него водились деньжонки, и он немедленно употреблял их на лишнее белье, на подушку помягче, завел складной тюфячок. Помещался он в одной казарме со мною и многим услужил мне в первые
дни моей каторги.
— Кантонист — солдатский сын, со
дня рождения числившийся за военным ведомством и обучавшийся в низшей военной школе.] другой из черкесов, третий из раскольников, четвертый православный мужичок, семью, детей милых оставил на родине, пятый жид, шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все-то они должны ужиться вместе во что бы ни стало, согласиться друг с другом, есть из одной чашки, спать на одних нарах.
— Смотрю я на Трезорку, — рассказывал он потом арестантам, впрочем, долго спустя после своего визита к майору, когда уже все
дело было забыто, — смотрю: лежат пес на диване, на белой подушке; и ведь вижу, что воспаление, что надоть бы кровь пустить, и вылечился бы пес, ей-ей говорю! да думаю про себя: «А что, как не вылечу, как околеет?» «Нет, говорю, ваше высокоблагородие, поздно позвали; кабы вчера или третьего
дня, в это же время, так вылечил бы пса; а теперь не могу, не вылечу…»
Он был грамотный и весь последний год постоянно читал Библию, читал и
днем и ночью.
В один
день он пошел и объявил унтер-офицеру, что не хочет идти на работу.
Через три
дня он умер в больнице.
— Нас потребовали, а то бы мы неизменно находились при месте… А ко мне третьего
дня все ваши приходили.
Вообще было больше охотников, например, хоть выпить, чем на такое
дело, несмотря на всю естественную тягость вынужденной жизни.
Пьяный арестант, среди бела
дня, в будний
день, когда все обязаны были выходить на работу, при строгом начальнике, который каждую минуту мог приехать в острог, при унтер-офицере, заведующем каторжными и находящемся в остроге безотлучно; при караульных, при инвалидах — одним словом, при всех этих строгостях совершенно спутывал все зарождавшиеся во мне понятия об арестантском житье-бытье.
И довольно долго пришлось мне прожить в остроге, прежде чем я разъяснил себе все такие факты, столь загадочные для меня в первые
дни моей каторги.
Казалось, что, по своим убеждениям, свой поступок и принятые за него «муки» он должен бы был считать славным
делом.
Даже странно было смотреть, как иной из них работает, не разгибая шеи, иногда по нескольку месяцев, единственно для того, чтоб в один
день спустить весь заработок, все дочиста, а потом опять, до нового кутежа, несколько месяцев корпеть за работой.
Пригонялся он обыкновенно или к праздничным
дням, или к
дням имени кутившего.
Покупалась говядина, рыба, делались сибирские пельмени; он наедался, как вол, почти всегда один, редко приглашая товарищей
разделить свою трапезу.
В первый же праздник, а иногда в будни, покупатель является: это арестант, работавший несколько месяцев, как кордонный вол, и скопивший копейку, чтобы пропить всё в заранее определенный для того
день.
Этот
день еще задолго до своего появления снился бедному труженику и во сне, и в счастливых мечтах за работой и обаянием своим поддерживал его дух на скучном поприще острожной жизни.
Наконец, заря светлого
дня появляется на востоке; деньги скоплены; не отобраны, не украдены, и он их несет целовальнику.
С пропитием всего, до последней тряпки, пьяница ложится спать и на другой
день, проснувшись с неминуемой трескотней в голове, тщетно просит у целовальника хоть глоток вина на похмелье.