Неточные совпадения
Он с ненавистью глядел на меня, чуть не спрашивая: «
Да скоро ли
ты уйдешь отсюда?» Я заговорил с ним о нашем городке, о текущих новостях; он отмалчивался и злобно улыбался; оказалось,
что он не только не знал самых обыкновенных, всем известных городских новостей, но даже не интересовался знать их.
Случалось, посмотришь сквозь щели забора на свет божий: не увидишь ли хоть чего-нибудь? — и только и увидишь,
что краешек неба
да высокий земляной вал, поросший бурьяном, а взад и вперед по валу день и ночь расхаживают часовые, и тут же подумаешь,
что пройдут целые годы, а
ты точно так же пойдешь смотреть сквозь щели забора и увидишь тот же вал, таких же часовых и тот же маленький краешек неба, не того неба, которое над острогом, а другого, далекого, вольного неба.
—
Да чего обожжешь-то! Такой же варнак; больше и названья нам нет… она
тебя оберет,
да и не поклонится. Тут, брат, и моя копеечка умылась. Намедни сама пришла. Куда с ней деться? Начал проситься к Федьке-палачу: у него еще в форштадте [Форштадт (от нем. Vorstadt) — предместье, слобода.] дом стоял, у Соломонки-паршивого, у жида, купил, вот еще который потом удавился…
— Как же кончилось? — спросил я. — За
что ж
ты сюда-то попал?
Да еще в особое отделение… Ах
ты, Сироткин, Сироткин!
—
Да, — отвечал он с восторгом, и глаза его просияли. — А почему
ты знаешь,
что я думал об этом?
— Ну,
да черт с
тобой и с дядюшкой, не стоит и говорить! А хорошее было слово хотел сказать. Ну, так вот, братцы, как это случилось,
что недолго я нажил в Москве; дали мне там напоследок пятнадцать кнутиков,
да и отправили вон. Вот я…
—
Да ты и так ничего не делаешь, эй! Савельев! Разговор Петрович!
Тебе говорю:
что стоишь, глаза продаешь!.. начинать!
«
Да знаешь ли
ты, подлец,
что такое майор! — кричал он с пеной у рта, по-свойски расправляясь с А-вым, — понимаешь ли
ты,
что такое майор!
— Ах
ты чучела, говорю, колбасник!
Да знаешь ли
ты,
что от сей минуты я все,
что хочу, с
тобой могу сделать? Вот хочешь, из пистолета
тебя застрелю?
Я не стерпел,
да и говорю ему: «
Ты что ругаешься-то?
— Ну
чего рюмишь, вино расплескал! Честь ведут
да дают, так пей! — кричит целовальник на экспансивного друга, — не до завтра над
тобой стоять!
— А я
тебе вот
что, пьяная
ты харя, скажу, — перебивает потерявший терпение Степка. — Слушай
да всякое мое слово считай: вот
тебе свет пополам;
тебе полсвета и мне полсвета. Иди и не встречайся
ты больше мне. Надоел!
—
Да тебе-то
что? — кричат ему арестанты, удивляясь на его ярость, — несообразный
ты человек!
—
Да тебе-то
что! Вишь, они одни, как без рук. Без слуги непривычно, известно. Почему не услужить, мохнорылый
ты шут!
— Друг
ты мой, — говорит он, —
да что же мне-то делать с
тобой? Не я наказую, закон!
—
Да, друг
ты мой, рассуди сам; ум-то ведь у
тебя есть, чтоб рассудить: ведь я и сам знаю,
что по человечеству должен и на
тебя, грешника, смотреть снисходительно и милостиво…
— Ну,
да уж
что! Уж так и быть, для
тебя! Знаю,
что грешу, но уж так и быть… Помилую я
тебя на этот раз, накажу легко. Ну, а
что, если я тем самым
тебе вред принесу? Я
тебя вот теперь помилую, накажу легко, а
ты понадеешься,
что и другой раз так же будет,
да и опять преступление сделаешь,
что тогда? Ведь на моей же душе…
— Видишь
что, любезный, — говорит он, — накажу я
тебя как следует, потому
ты и стоишь того. Но вот
что я для
тебя, пожалуй, сделаю: к прикладам я
тебя не привяжу. Один пойдешь, только по-новому: беги
что есть силы через весь фрунт! Тут хоть и каждая палка ударит,
да ведь дело-то будет короче, как думаешь? Хочешь испробовать?
—
Да с
чего мне думать-то,
что тебя за ухо тянули?
Да и как я это вздумаю, туголобый
ты человек? — ввязался снова Устьянцев, с негодованием обращаясь к Шапкину, хотя, впрочем, тот вовсе не к нему относился, а ко всем вообще, но Шапкин даже и не посмотрел на него.
— Отвести их в острог, говорит, я с ними потом; ну, а
ты оставайся, — это мне то есть говорит. — Пошел сюда, садись! — Смотрю: стол, бумага, перо. Думаю: «
Чего ж он это ладит делать?» — Садись, говорит, на стул, бери перо, пиши! — а сам схватил меня за ухо,
да и тянет. Я смотрю на него, как черт на попа: «Не умею, говорю, ваше высокоблагородие». — Пиши!
Я за ней в избу: «
Что ты ему, собачье мясо, сказала?» А она, вот веришь мне или нет, посмотрела на меня: «
Да я его, говорит, больше света теперь люблю!»
—
Ты,
что ли, давал ему? — с презрением говорит вдруг вошедший Баклушин. —
Да ты и генерала-то вряд ли когда видал?
— Оно правда, — прибавляет ворчливо другой, до сих пор молчаливый, — хоть и скоро,
да не споро.
Что говорить-то на претензии будешь,
ты вот
что сперва скажи, голова с затылком?
—
Чего!
Тебе небось разжуй
да в рот положи; привык жеваное есть. Значит, каторга — вот отчего!
— Им везде рай. Тут каторга, а они калачи едят
да поросят покупают.
Ты ведь собственное ешь;
чего ж сюда лезешь.
— Бежали! — выискался третий, с некоторою властью озираясь кругом. —
Да кто бежал-то?..
Тебе,
что ли, пара?
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно.
Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай
тебе еще награду за это?
Да если б знали, так бы
тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах
ты, рожа!
Хлестаков.
Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты,
что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А
ты что? — начинаешь плутнями,
тебя хозяин бьет за то,
что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет
тебе брюхо
да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого,
что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь?
Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)
Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного;
да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или
тебя хотят повесить.