Неточные совпадения
—
Да чего обожжешь-то! Такой же варнак; больше
и названья нам нет… она тебя оберет,
да и не поклонится. Тут, брат,
и моя копеечка умылась. Намедни сама пришла. Куда с ней деться? Начал проситься к Федьке-палачу: у него
еще в форштадте [Форштадт (от нем. Vorstadt) — предместье, слобода.] дом стоял, у Соломонки-паршивого, у жида, купил, вот
еще который потом удавился…
— Чей!
Да я вот тебя
и бивал,
да не хвастаю, а то
еще чей!
Почти всегда поставщик первоначально испробывает доброту водки
и отпитое — бесчеловечно добавляет водой; бери не бери,
да арестанту
и нельзя быть слишком разборчивым:
и то хорошо, что
еще не совсем пропали его деньги
и доставлена водка хоть какая-нибудь,
да все-таки водка.
— Я
и вправду, братцы, изнеженный человек, — отвечал с легким вздохом Скуратов, как будто раскаиваясь в своей изнеженности
и обращаясь ко всем вообще
и ни к кому в особенности, — с самого сызмалетства на черносливе
да на пампрусских булках испытан (то есть воспитан. Скуратов нарочно коверкал слова), родимые же братцы мои
и теперь
еще в Москве свою лавку имеют, в прохожем ряду ветром торгуют, купцы богатеющие.
— Взбудоражил, наконец, я моих хохлов, потребовали майора. А я
еще с утра у соседа жулик [Нож. (Примеч. автора.)] спросил, взял
да и спрятал, значит, на случай. Рассвирепел майор. Едет. Ну, говорю, не трусить, хохлы! А у них уж душа в пятки ушла; так
и трясутся. Вбежал майор; пьяный. «Кто здесь! Как здесь! Я царь, я
и бог!»
«Нет, говорю (а сам все ближе
да ближе), нет, говорю, ваше высокоблагородие, как, может, известно
и ведомо вам самим, бог наш, всемогущий
и вездесущий, един есть, говорю.
И царь наш един, над всеми нами самим богом поставленный. Он, ваше высокоблагородие, говорю, монарх. А вы, говорю, ваше высокоблагородие,
еще только майор — начальник наш, ваше высокоблагородие, царскою милостью, говорю,
и своими заслугами».
В воскресенье утром,
еще я ничего не знал, а как обедни отошли, — вскочил, натянул шинель,
да и отправился к немцу.
—
Да и выпью, чего кричишь! С праздником, Степан Дорофеич! — вежливо
и с легким поклоном обратился он, держа чашку в руках, к Степке, которого
еще за полминуты обзывал подлецом. — Будь здоров на сто годов, а что жил, не в зачет! — Он выпил, крякнул
и утерся. — Прежде, братцы, я много вина подымал, — заметил он с серьезною важностью, обращаясь как будто ко всем
и ни к кому в особенности, — а теперь уж, знать, лета мои подходят. Благодарствую, Степан Дорофеич.
Представьте острог, кандалы, неволю, долгие грустные годы впереди, жизнь, однообразную, как водяная капель в хмурый, осенний день, —
и вдруг всем этим пригнетенным
и заключенным позволили на часок развернуться, повеселиться, забыть тяжелый сон, устроить целый театр,
да еще как устроить: на гордость
и на удивление всему городу, — знай, дескать, наших, каковы арестанты!
«Я знал, что меня будут наказывать строго
и что, может, из-под палок не выпустят,
и хоть я
и привык к плетям,
да ведь четыре тысячи палок — шутка!
да еще все начальство озлилось!
Да мы
и сами-то
еще тогда вполне не догадывались, в чем было главное дело.
— Так-с.
И мы тоже-с. Тут у меня
еще двое благоприятелей, говорит, тоже у генерала Кукушкина [То есть в лесу, где поет кукушка. Он хочет сказать, что они тоже бродяги. (Примеч. автора.)] служат. Так вот смею спросить, мы вот подкутили маненько
да и деньжонками пока не разжились. Полштофика благоволите нам.
—
Да не то что за меня, говорит, я так сделаю, что
и ни за кого Акулька ваша теперь не пойдет, никто не возьмет,
и Микита Григорьич теперь не возьмет, потому она теперь бесчестная. Мы
еще с осени с ней на житье схватились. А я теперь за сто раков […за сто раков. — Рак — в просторечии десять рублей (десятирублевая ассигнация была красного цвета).] не соглашусь. Вот на пробу давай сейчас сто раков — не соглашусь…
Ну я, брат, тогда вот так сделал: взял я в карман с собой плеть,
еще до венца припас,
и так
и положил, что уж натешусь же я теперь над Акулькой, знай, дескать, как бесчестным обманом замуж выходить,
да чтоб
и люди знали, что я не дураком женился…
Генерал кивнул головою
и минуты через две вышел из острога. Арестанты, конечно, были ослеплены
и озадачены, но все-таки остались в некотором недоумении. Ни о какой претензии на майора, разумеется, не могло быть
и речи.
Да и майор был совершенно в этом уверен
еще заранее.
— Вот хоть бы
еще взять это усердие. Брюшина
да усердие, только одно
и наладили. Это какая еда! Есть тут правда аль нет?
— Ан врешь! — кричит Скуратов, — это Микитка про меня набухвостил,
да и не про меня, а про Ваську, а меня уж так заодно приплели. Я москвич
и сыздетства на бродяжестве испытан. Меня, как дьячок
еще грамоте учил, тянет, бывало, за ухо: тверди «Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей
и так дальше…» А я
и твержу за ним: «Повели меня в полицию по милости твоей
и так дальше…» Так вот я как с самого сызмалетства поступать начал.
Пошли
еще дальше в предположениях: стали говорить, что беглецы до сих пор, может,
еще в форштадте сидят, где-нибудь в погребе пережидают, пока «трелога» пройдет
да волоса обрастут. Полгода, год проживут, а там
и пойдут…
— Мне-то! ну,
да уж что! Лет семь
еще и я промаюсь…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.