— Ан врешь! — кричит Скуратов, — это Микитка про меня набухвостил, да и не про меня, а про Ваську, а меня уж так заодно приплели. Я москвич и сыздетства на бродяжестве испытан. Меня, как дьячок еще грамоте учил, тянет, бывало, за ухо: тверди «Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей и так дальше…» А я и твержу за ним: «Повели меня в полицию по милости твоей и так дальше…» Так вот я как с самого сызмалетства поступать начал.
Раз я рассказал ему один текущий анекдот, в который приплел много вздору, о том, что дочь полковника ко мне неравнодушна и что полковник, рассчитывая на меня, конечно, сделает все, что я пожелаю…
Бурмистр. К какому слову ты тут межевку-то приплел? Что ты мне тем тычешь в глаза? Коли ты знал, дляче же ты в те поры барину не докладывал? Только на миру вы, видно, горло-то переедать люты, а тут, как самому пришло… узлом, так и на других давай сворачивать… Что я в твоем деле причинен?
Да вот, раз речь зашла о том, что значит в добрый час молвить, а что в худой; так она такое приплела, что сколько ни слушало народу — так вот и повскакало с лавок.
Они даже хотели подать заявку на какое-то фиксирование открытия и даже моё имя к этому делу приплести да осторожничали, не желая излишнего внимания из столицы.
Я попытался убедить его, что это он “приплёл сюда гены”, хотя надо признать, что самого слова “ген” не произносил.
Они даже хотели подать заявку на какое-то фиксирование открытия и даже моё имя к этому делу приплести да осторожничали, не желая излишнего внимания из столицы.
– Ты зачем приплёл к этому случаю легата? – вместо ответа выплеснул на него своё удивление.