Неточные совпадения
И женщина
эта вовлекла его в связь, которая
с каждым
днем делалась для Нехлюдова всё более и более захватывающей и вместе
с тем всё более и более отталкивающей.
С прямотой и решительностью молодости он не только говорил о том, что земля не может быть предметом частной собственности, и не только в университете писал сочинение об
этом, но и на
деле отдал тогда малую часть земли (принадлежавшей не его матери, а по наследству от отца ему лично) мужикам, не желая противно своим убеждениям владеть землею.
И потому ему хотелось начать и кончить раньше заседание нынешнего
дня с тем, чтобы до шести успеть посетить
эту рыженькую Клару Васильевну,
с которой у него прошлым летом на даче завязался роман.
Он откладывал
дело о скопцах за отсутствием совсем неважного и ненужного для
дела свидетеля только потому, что
дело это, слушаясь в суде, где состав присяжных был интеллигентный, могло кончиться оправданием. По уговору же
с председателем
дело это должно было перенестись на сессию уездного города, где будут больше крестьяне, и потому больше шансов обвинения.
Председатель,
с выражением того, что
это дело теперь окончено, переложил локоть руки, в которой он держал бумагу, на другое место и обратился к Евфимье Бочковой.
Нехлюдов в
это лето у тетушек переживал то восторженное состояние, когда в первый раз юноша не по чужим указаниям, а сам по себе познает всю красоту и важность жизни и всю значительность
дела, предоставленного в ней человеку, видит возможность бесконечного совершенствования и своего и всего мира и отдается
этому совершенствованию не только
с надеждой, но и
с полной уверенностью достижения всего того совершенства, которое он воображает себе.
Дела не было никакого, кроме того, чтобы в прекрасно сшитом и вычищенном не самим, а другими людьми мундире, в каске,
с оружием, которое тоже и сделано, и вычищено, и подано другими людьми, ездить верхом на прекрасной, тоже другими воспитанной и выезженной и выкормленной лошади на ученье или смотр
с такими же людьми, и скакать, и махать шашками, стрелять и учить
этому других людей.
Но, как на зло ему,
дело тянулось долго: после допроса по одиночке свидетелей и эксперта и после всех, как обыкновенно, делаемых
с значительным видом ненужных вопросов от товарища прокурора и защитников, председатель предложил присяжным осмотреть вещественные доказательства, состоящие из огромных размеров, очевидно, надевавшегося на толстейший указательный палец кольца
с розеткой из брильянтов и фильтра, в котором был исследован яд. Вещи
эти были запечатаны, и на них были ярлычки.
«Plutôt une affaire d’amour sale», [Скорее
дело, в котором замешана грязная любовь, — непереводимый каламбур.] хотела сказать и не сказала Мисси, глядя перед собой
с совершенно другим, потухшим лицом, чем то,
с каким она смотрела на него, но она не сказала даже Катерине Алексеевне
этого каламбура дурного тона, а сказала только.
«Нет, нет, — думал он, — освободиться надо, освободиться от всех
этих фальшивых отношений и
с Корчагиными, и
с Марьей Васильевной, и
с наследством, и со всем остальным… Да, подышать свободно. Уехать за границу — в Рим, заняться своей картиной… — Он вспомнил свои сомнения насчет своего таланта. — Ну, да всё равно, просто подышать свободно. Сначала в Константинополь, потом в Рим, только отделаться поскорее от присяжничества. И устроить
это дело с адвокатом».
С тех пор и до нынешнего
дня прошел длинный период без чистки, и потому никогда еще он не доходил до такого загрязнения, до такого разлада между тем, чего требовала его совесть, и той жизнью, которую он вел, и он ужаснулся, увидев
это расстояние.
Через несколько минут Маслова оживилась и бойко рассказывала про суд, передразнивая прокурора, и то, что особенно поразило ее в суде. В суде все смотрели на нее
с очевидным удовольствием, рассказывала она, и то и
дело нарочно для
этого заходили в арестантскую.
Давно он не встречал
дня с такой энергией. Вошедшей к нему Аграфене Петровне он тотчас же
с решительностью, которой он сам не ожидал от себя, объявил, что не нуждается более в
этой квартире и в ее услугах. Молчаливым соглашением было установлено, что он держит
эту большую и дорогую квартиру для того, чтобы в ней жениться. Сдача квартиры, стало быть, имела особенное значение. Аграфена Петровна удивленно посмотрела на него.
Удивительное
дело:
с тех пор как Нехлюдов понял, что дурен и противен он сам себе,
с тех пор другие перестали быть противными ему; напротив, он чувствовал и к Аграфене Петровне и к Корнею ласковое и уважительное чувство. Ему хотелось покаяться и перед Корнеем, но вид Корнея был так внушительно-почтителен, что он не решился
этого сделать.
Мировоззрение
это состояло в том, что главное благо всех мужчин, всех без исключения — старых, молодых, гимназистов, генералов, образованных, необразованных, — состоит в половом общении
с привлекательными женщинами, и потому все мужчины, хотя и притворяются, что заняты другими
делами, в сущности желают только одного
этого.
— Ах, Фанарин! — морщась сказал Масленников, вспоминая, как в прошлом году
этот Фанарин на суде допрашивал его как свидетеля и
с величайшей учтивостью в продолжение получаса поднимал на смех. — Я бы не посоветовал тебе иметь
с ним
дело. Фанарин — est un homme taré. [человек
с подорванной репутацией.]
Тебе надо сойтись
с графиней Пассек, — продолжал разговорившийся Масленников; — она вся отдалась
этому делу.
— Ну, так в четверг, пожалуйста.
Это ее приемный
день. Я ей скажу! — прокричал ему Масленников
с лестницы.
— И в мыслях, барин, не было. А он, злодей мой, должно, сам поджег. Сказывали, он только застраховал. А на нас
с матерью сказали, что мы были, стращали его. Оно точно, я в тот раз обругал его, не стерпело сердце. А поджигать не поджигал. И не был там, как пожар начался. А
это он нарочно подогнал к тому
дню, что
с матушкой были. Сам зажег для страховки, а на нас сказал.
Нехлюдов стал спрашивать ее о том, как она попала в
это положение. Отвечая ему, она
с большим оживлением стала рассказывать о своем
деле. Речь ее была пересыпана иностранными словами о пропагандировании, о дезорганизации, о группах и секциях и подсекциях, о которых она была, очевидно, вполне уверена, что все знали, а о которых Нехлюдов никогда не слыхивал.
—
Это дело прокурора, —
с досадой перебил Масленников Нехлюдова. — Вот ты говоришь: суд скорый и правый. Обязанность товарища прокурора — посещать острог и узнавать, законно ли содержатся заключенные. Они ничего не делают: играют в винт.
Очевидно, шел словесный турнир, в котором участвующие не понимали хорошенько, зачем и что они говорят. Заметно было только
с одной стороны сдерживаемое страхом озлобление,
с другой — сознание своего превосходства и власти. Нехлюдову было тяжело слушать
это, и он постарался вернуться к
делу: установить цены и сроки платежей.
Он хотел и в
этом имении устроить
дело с землею так же, как он устроил его в Кузминском; кроме того, узнать всё, что можно еще узнать про Катюшу и ее и своего ребенка: правда ли, что он умер, и как он умер?
Дело было в том, что мужики, как
это говорил приказчик, нарочно пускали своих телят и даже коров на барский луг. И вот две коровы из дворов
этих баб были пойманы в лугу и загнаны. Приказчик требовал
с баб по 30 копеек
с коровы или два
дня отработки. Бабы же утверждали, во-первых, что коровы их только зашли, во-вторых, что денег у них нет, и, в-третьих, хотя бы и за обещание отработки, требовали немедленного возвращения коров, стоявших
с утра на варке без корма и жалобно мычавших.
И он составил в голове своей проект, состоящий в том, чтобы отдать землю крестьянам в наем за ренту, а ренту признать собственностью
этих же крестьян,
с тем чтобы они платили
эти деньги и употребляли их на подати и на
дела общественные.
— Да
дела, братец.
Дела по опеке. Я опекун ведь. Управляю
делами Саманова. Знаешь, богача. Он рамоли. А 54 тысячи десятин земли, — сказал он
с какой-то особенной гордостью, точно он сам сделал все
эти десятины. — Запущены
дела были ужасно. Земля вся была по крестьянам. Они ничего не платили, недоимки было больше 80-ти тысяч. Я в один год всё переменил и дал опеке на 70 процентов больше. А? — спросил он
с гордостью.
— Очень рад вас видеть, мы были старые знакомые и друзья
с вашей матушкой. Видал вас мальчиком и офицером потом. Ну, садитесь, расскажите, чем могу вам служить. Да, да, — говорил он, покачивая стриженой седой головой в то время, как Нехлюдов рассказывал историю Федосьи. — Говорите, говорите, я всё понял; да, да,
это в самом
деле трогательно. Что же, вы подали прошение?
Старичок
с белыми волосами прошел в шкап и скрылся там. В
это время Фанарин, увидав товарища, такого же, как и он, адвоката, в белом галстуке и фраке, тотчас же вступил
с ним в оживленный разговор; Нехлюдов же разглядывал бывших в комнате. Было человек 15 публики, из которых две дамы, одна в pince-nez молодая и другая седая. Слушавшееся нынче
дело было о клевете в печати, и потому собралось более, чем обыкновенно, публики — всё люди преимущественно из журнального мира.
Судебный пристав, румяный, красивый человек, в великолепном мундире,
с бумажкой в руке подошел к Фанарину
с вопросом, по какому он
делу, и, узнав, что по
делу Масловой, записал что-то и отошел. В
это время дверь шкапа отворилась, и оттуда вышел патриархального вида старичок, но уже не в пиджаке, а в обшитом галунами
с блестящими бляхами на груди наряде, делавшем его похожим на птицу.
—
Это Бе, почтеннейший человек, — сказал Фанарин Нехлюдову и, познакомив его
с своим коллегой, рассказал про предстоящее очень интересное, по его мнению,
дело, которое должно было слушаться.
Одно, что понял Нехлюдов,
это было то, что, несмотря на то, что Вольф, докладывавший
дело, так строго внушал вчера ему то, что Сенат не может входить в рассмотрение
дела по существу, — в
этом деле докладывал очевидно пристрастно в пользу кассирования приговора палаты, и что Селенин, совершенно несогласно
с своей характерной сдержанностью, неожиданно горячо выразил свое противоположное мнение.
Вольф был недоволен в особенности тем, что он как будто был уличен в недобросовестном пристрастии, и, притворяясь равнодушным, раскрыл следующее к докладу
дело Масловой и погрузился в него. Сенаторы между тем позвонили и потребовали себе чаю и разговорились о случае, занимавшем в
это время, вместе
с дуэлью Каменского, всех петербуржцев.
И он, засовывая себе в рот бороду и делая гримасы, очень натурально притворился, что он ничего не знает об
этом деле, как только то, что поводы к кассации недостаточны, и потому согласен
с председательствующим об оставлении жалобы без последствий.
В
этот день, последний его пребывания в Петербурге, он
с утра поехал на Васильевский остров к Шустовой.
— Ах, тетя, не мешайте… — и она не переставая тянула себя за прядь волос и всё оглядывалась. — И вдруг, представьте себе, на другой
день узнаю — мне перестукиванием передают — , что Митин взят. Ну, думаю, я выдала. И так
это меня стало мучать, так стало мучать, что я чуть
с ума не сошла.
— Я знаю
это дело. Как только я взглянул на имена, я вспомнил об
этом несчастном
деле, — сказал он, взяв в руки прошение и показывая его Нехлюдову. — И я очень благодарен вам, что вы напомнили мне о нем.
Это губернские власти переусердствовали… — Нехлюдов молчал,
с недобрым чувством глядя на неподвижную маску бледного лица. — И я сделаю распоряженье, чтобы
эта мера была отменена и люди
эти водворены на место жительства.
Она пусть делает то, что вытекает из ее душевного состояния, — шашни
с фельдшером, так шашни
с фельдшером —
это ее
дело…
Смотритель подошел к ним, и Нехлюдов, не дожидаясь его замечания, простился
с ней и вышел, испытывая никогда прежде не испытанное чувство тихой радости, спокойствия и любви ко всем людям. Радовало и подымало Нехлюдова на неиспытанную им высоту сознание того, что никакие поступки Масловой не могут изменить его любви к ней. Пускай она заводит шашни
с фельдшером —
это ее
дело: он любит ее не для себя, а для нее и для Бога.
Дела, занимавшие в
это время Нехлюдова, разделялись на три отдела; он сам
с своим привычным педантизмом
разделял их так и сообразно
этому разложил в три портфеля.
Четвертое
дело это состояло в разрешении вопроса о том, что такое, зачем и откуда взялось
это удивительное учреждение, называемое уголовным судом, результатом которого был тот острог,
с жителями которого он отчасти ознакомился, и все те места заключения, от Петропавловской крепости до Сахалина, где томились сотни, тысячи жертв
этого удивительного для него уголовного закона.
Отправка партии, в которой шла Маслова, была назначена на 5-е июля. В
этот же
день приготовился ехать зa нею и Нехлюдов. Накануне его отъезда приехала в город, чтоб повидаться
с братом, сестра Нехлюдова
с мужем.
— Во-первых, министерство не будет спрашивать Сенат, —
с улыбкой снисхождения сказал Игнатий Никифорович, — а вытребует подлинное
дело из суда и если найдет ошибку, то и даст заключение в
этом смысле, а, во-вторых, невинные никогда или, по крайней мере, как самое редкое исключение, бывают наказаны. А наказываются виновные, — не торопясь,
с самодовольной улыбкой говорил Игнатий Никифорович.
Нехлюдов же, не говоря о досаде, которую он испытывал за то, что зять вмешивался в его
дела с землею (в глубине души он чувствовал, что зять и сестра и их дети, как наследники его, имеют на
это право), негодовал в душе на то, что
этот ограниченный человек
с полною уверенностью и спокойствием продолжал считать правильным и законным то
дело, которое представлялось теперь Нехлюдову несомненно безумными преступным.
«Милая Наташа, не могу уехать под тяжелым впечатлением вчерашнего разговора
с Игнатьем Никифоровичем…» начал он. «Что же дальше? Просить простить за то, чтò я вчера сказал? Но я сказал то, что думал. И он подумает, что я отрекаюсь. И потом
это его вмешательство в мои
дела… Нет, не могу», и, почувствовав поднявшуюся опять в нем ненависть к
этому чуждому, самоуверенному, непонимающему его человеку, Нехлюдов положил неконченное письмо в карман и, расплатившись, вышел на улицу и поехал догонять партию.
— Если бы была задана психологическая задача: как сделать так, чтобы люди нашего времени, христиане, гуманные, просто добрые люди, совершали самые ужасные злодейства, не чувствуя себя виноватыми, то возможно только одно решение: надо, чтобы было то самое, что есть, надо, чтобы
эти люди были губернаторами, смотрителями, офицерами, полицейскими, т. е. чтобы, во-первых, были уверены, что есть такое
дело, называемое государственной службой, при котором можно обращаться
с людьми, как
с вещами, без человеческого, братского отношения к ним, а во-вторых, чтобы люди
этой самой государственной службой были связаны так, чтобы ответственность за последствия их поступков
с людьми не падала ни на кого отдельно.
Я и говорю: «Как же ты
это, Федосья, то
дело вздумала?» — «А как вздумала, — говорит, — не хотела
с тобой жить.
Как ни ужасно бессмысленны были мучения, которым подвергались так называемые уголовные, всё-таки над ними производилось до и после осуждения некоторое подобие законности; но в
делах с политическими не было и
этого подобия, как
это видел Нехлюдов на Шустовой и потом на многих и многих из своих новых знакомых.
В тот
день, когда на выходе
с этапа произошло столкновение конвойного офицера
с арестантами из-за ребенка, Нехлюдов, ночевавший на постоялом дворе, проснулся поздно и еще засиделся за письмами, которые он готовил к губернскому городу, так что выехал
с постоялого двора позднее обыкновенного и не обогнал партию дорогой, как
это бывало прежде, а приехал в село, возле которого был полуэтап, уже сумерками.
К женщинам же, на которых он смотрел как на помеху во всех нужных
делах, он питал непреодолимое презрение. Но Маслову он жалел и был
с ней ласков, видя в ней образец эксплуатации низшего класса высшим. По
этой же причине он не любил Нехлюдова, был неразговорчив
с ним и не сжимал его руки, а только предоставлял к пожатию свою вытянутую руку, когда Нехлюдов здоровался
с ним.
—
Дело мое к вам в следующем, — начал Симонсон, когда-тo они вместе
с Нехлюдовым вышли в коридор. В коридоре было особенно слышно гуденье и взрывы голосов среди уголовных. Нехлюдов поморщился, но Симонсон, очевидно, не смущался
этим. — Зная ваше отношение к Катерине Михайловне, — начал он, внимательно и прямо своими добрыми глазами глядя в лицо Нехлюдова, — считаю себя обязанным, — продолжал он, но должен был остановиться, потому что у самой двери два голоса кричали враз, о чем-то споря...