Неточные совпадения
Зачем приехал тогда к нам Иван Федорович, — я, помню, даже и тогда еще задавал себе этот
вопрос с каким-то почти беспокойством.
Точно так же если бы он порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть не только рабочий
вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический
вопрос,
вопрос современного воплощения атеизма,
вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес
с земли, а для сведения небес на землю).
Вопрос для нашего монастыря был важный, так как монастырь наш ничем особенно не был до тех пор знаменит: в нем не было ни мощей святых угодников, ни явленных чудотворных икон, не было даже славных преданий, связанных
с нашею историей, не числилось за ним исторических подвигов и заслуг отечеству.
Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания, тем более что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и милость
с одной стороны, а
с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный
вопрос души или трудный момент в жизни собственного сердца.
— Не совсем шутили, это истинно. Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Пока
с отчаяния и вы забавляетесь — и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и
с болью сердца усмехаясь ей про себя… В вас этот
вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения…
Хотелось ему еще спросить, и даже
с языка срывался
вопрос: «Что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию?» — но он не посмел спросить.
Он
с видимым удовольствием обращался к Григорию, отвечая, в сущности, на одни лишь
вопросы Федора Павловича и очень хорошо понимая это, но нарочно делая вид, что
вопросы эти как будто задает ему Григорий.
Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый
вопрос: чем кончится у отца
с братом Дмитрием пред этою страшною женщиной?
Тем не менее очень был рад, когда отворившая ему калитку Марфа Игнатьевна (Григорий, оказалось, расхворался и лежал во флигеле) сообщила ему на его
вопрос, что Иван Федорович уже два часа как вышел-с.
— Прежде всего отвечайте на
вопрос, — быстро заговорила она Алеше, — где это вы так себя изволили поранить? А потом уж я
с вами буду говорить совсем о другом. Ну!
— Видит Бог, невольно. Все не говорил, целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал
с словоерсами. Это делается высшею силой. Вижу, что интересуетесь современными
вопросами. Чем, однако, мог возбудить столь любопытства, ибо живу в обстановке, невозможной для гостеприимства.
А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же
вопросы, только
с другого конца.
— Да, настоящим русским
вопросы о том: есть ли Бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь,
вопросы с другого конца, — конечно, первые
вопросы и прежде всего, да так и надо, — проговорил Алеша, все
с тою же тихою и испытующею улыбкой вглядываясь в брата.
Всё это
вопросы совершенно несвойственные уму, созданному
с понятием лишь о трех измерениях.
Уж по одним
вопросам этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело не
с человеческим текущим умом, а
с вековечным и абсолютным.
Вспомни первый
вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: «Ты хочешь идти в мир и идешь
с голыми руками,
с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы!
Наконец чемодан и сак были готовы: было уже около девяти часов, когда Марфа Игнатьевна взошла к нему
с обычным ежедневным
вопросом: «Где изволите чай кушать, у себя аль сойдете вниз?» Иван Федорович сошел вниз, вид имел почти что веселый, хотя было в нем, в словах и в жестах его, нечто как бы раскидывающееся и торопливое.
На горестный
вопрос отца Паисия, устремленный к Алеше: «Или и ты
с маловерными?» — я, конечно, мог бы
с твердостью ответить за Алешу: «Нет, он не
с маловерными».
— Оставьте все, Дмитрий Федорович! — самым решительным тоном перебила госпожа Хохлакова. — Оставьте, и особенно женщин. Ваша цель — прииски, а женщин туда незачем везти. Потом, когда вы возвратитесь в богатстве и славе, вы найдете себе подругу сердца в самом высшем обществе. Это будет девушка современная,
с познаниями и без предрассудков. К тому времени, как раз созреет теперь начавшийся женский
вопрос, и явится новая женщина…
Страшная, неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити: «Вот он, его соперник, его мучитель, мучитель его жизни!» Это был прилив той самой внезапной, мстительной и неистовой злобы, про которую, как бы предчувствуя ее, возвестил он Алеше в разговоре
с ним в беседке четыре дня назад, когда ответил на
вопрос Алеши: «Как можешь ты говорить, что убьешь отца?»
А Феня хоть и дико смотрела на окровавленные руки его, но тоже
с удивительною готовностью и поспешностью принялась отвечать ему на каждый
вопрос, даже как бы спеша выложить ему всю «правду правдинскую».
— Да, — ответил машинально Митя, рассеянно посмотрел на свои руки и тотчас забыл про них и про
вопрос Фени. Он опять погрузился в молчание.
С тех пор как вбежал он, прошло уже минут двадцать. Давешний испуг его прошел, но, видимо, им уже овладела вполне какая-то новая непреклонная решимость. Он вдруг встал
с места и задумчиво улыбнулся.
Несколько обрюзглое, почти уже сорокалетнее лицо пана
с очень маленьким носиком, под которым виднелись два претоненькие востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни малейших пока
вопросов.
Но окровавленные руки видел и сам Петр Ильич, хотя
с них и не капало, и сам их помогал отмывать, да и не в том был
вопрос, скоро ль они высохли, а в том, куда именно бегал
с пестиком Дмитрий Федорович, то есть наверно ли к Федору Павловичу, и из чего это можно столь решительно заключить?
Тут, конечно, прямо представляется, что в решении молодого человека идти ночью, почти в одиннадцать часов, в дом к совершенно незнакомой ему светской барыне, поднять ее, может быть,
с постели,
с тем чтобы задать ей удивительный по своей обстановке
вопрос, заключалось, может быть, гораздо еще больше шансов произвести скандал, чем идти к Федору Павловичу.
На
вопрос мой, откуда взял столько денег, он
с точностью ответил, что взял их сейчас пред тем от вас и что вы ссудили его суммою в три тысячи, чтоб ехать будто бы на золотые прииски…
Уже давно постепенно
с ответами на
вопросы следователя он становился все мрачнее и мрачнее.
Но согласитесь и в том, что ведь вы можете самого Бога сбить
с толку такими
вопросами: где ступил, как ступил, когда ступил и во что ступил?
Именно закончу просьбой: разучитесь вы, господа, этой казенщине допроса, то есть сперва-де, видите ли, начинай
с чего-нибудь мизерного,
с ничтожного: как, дескать, встал, что съел, как плюнул, и, «усыпив внимание преступника», вдруг накрывай его ошеломляющим
вопросом: «Кого убил, кого обокрал?» Ха-ха!
— Мы, однако, так и начали
с вами первоначально, — отозвался, все продолжая смеяться, Николай Парфенович, — что не стали сбивать вас
вопросами: как вы встали поутру и что скушали, а начали даже со слишком существенного.
— Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам напомнить, если вы только не знали того, —
с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, — что вы имеете полное право не отвечать на предлагаемые вам теперь
вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой причине.
— Не напрасно, господа, не напрасно! — вскипел опять Митя, хотя и, видимо облегчив душу выходкой внезапного гнева, начал уже опять добреть
с каждым словом. — Вы можете не верить преступнику или подсудимому, истязуемому вашими
вопросами, но благороднейшему человеку, господа, благороднейшим порывам души (смело это кричу!) — нет! этому вам нельзя не верить… права даже не имеете… но —
Митя точно и пространно изложил им все, что касалось знаков, изобретенных Федором Павловичем для Смердякова, рассказал, что именно означал каждый стук в окно, простучал даже эти знаки по столу и на
вопрос Николая Парфеновича: что, стало быть, и он, Митя, когда стучал старику в окно, то простучал именно тот знак, который означал: «Грушенька пришла», — ответил
с точностью, что именно точно так и простучал, что, дескать, «Грушенька пришла».
— Вы обо всем нас можете спрашивать, —
с холодным и строгим видом ответил прокурор, — обо всем, что касается фактической стороны дела, а мы, повторяю это, даже обязаны удовлетворять вас на каждый
вопрос. Мы нашли слугу Смердякова, о котором вы спрашиваете, лежащим без памяти на своей постеле в чрезвычайно сильном, может быть, в десятый раз сряду повторявшемся припадке падучей болезни. Медик, бывший
с нами, освидетельствовав больного, сказал даже нам, что он не доживет, может быть, и до утра.
— Ну и решился убить себя. Зачем было оставаться жить: это само собой в
вопрос вскакивало. Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но прискакавший
с любовью после пяти лет завершить законным браком обиду. Ну и понял, что все для меня пропало… А сзади позор, и вот эта кровь, кровь Григория… Зачем же жить? Ну и пошел выкупать заложенные пистолеты, чтобы зарядить и к рассвету себе пулю в башку всадить…
— Я гораздо добрее, чем вы думаете, господа, я вам сообщу почему, и дам этот намек, хотя вы того и не стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут для меня позор. В ответе на
вопрос: откуда взял эти деньги, заключен для меня такой позор,
с которым не могло бы сравняться даже и убийство, и ограбление отца, если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить. От позора не могу. Что вы это, господа, записывать хотите?
Оба они как вошли в комнату, так тотчас же, несмотря на
вопросы Николая Парфеновича, стали обращаться
с ответами к стоявшему в стороне Михаилу Макаровичу, принимая его, по неведению, за главный чин и начальствующее здесь лицо и называя его
с каждым словом: «пане пулковнику».
На прямой
вопрос Николая Парфеновича: не заметил ли он, сколько же именно денег было в руках у Дмитрия Федоровича, так как он ближе всех мог видеть у него в руках деньги, когда получал от него взаймы, — Максимов самым решительным образом ответил, что денег было «двадцать тысяч-с».
На дальнейшие любопытствующие
вопросы прямо и
с полною откровенностью заявила, что хотя он ей «часами» и нравился, но что она не любила его, но завлекала из «гнусной злобы моей», равно как и того «старичка», видела, что Митя ее очень ревновал к Федору Павловичу и ко всем, но тем лишь тешилась.
На
вопросы о вчерашних деньгах она заявила, что не знает, сколько их было, но слышала, как людям он много раз говорил вчера, что привез
с собой три тысячи.
— Нет… я
с Перезвоном… У меня такая собака теперь, Перезвон. Славянское имя. Там ждет… свистну, и влетит. Я тоже
с собакой, — оборотился он вдруг к Илюше, — помнишь, старик, Жучку? — вдруг огрел он его
вопросом.
Я сам этот
вопрос считаю пустым, —
с горделивою скромностью отозвался Коля.
— Вольтер в Бога верил, но, кажется, мало и, кажется, мало любил и человечество, — тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы разговаривая
с себе равным по летам или даже со старшим летами человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает этот
вопрос на решение.
Странно было и то, что Алеша не искал
с ним разговоров о Мите и сам не начинал никогда, а лишь отвечал на
вопросы Ивана.
— Что смотришь и молчишь? Я
с одним только
вопросом, и клянусь, не уйду от тебя без ответа: была у тебя барыня, Катерина Ивановна?
Однако как я в силах наблюдать за собой, — подумал он в ту же минуту еще
с большим наслаждением, — а они-то решили там, что я
с ума схожу!» Дойдя до своего дома, он вдруг остановился под внезапным
вопросом: «А не надо ль сейчас, теперь же пойти к прокурору и все объявить?»
Вопрос он решил, поворотив опять к дому: «Завтра все вместе!» — прошептал он про себя, и, странно, почти вся радость, все довольство его собою прошли в один миг.
Председатель снова обратился к нему
с кратким, но назидательным увещанием отвечать лишь на
вопросы, а не вдаваться в посторонние и исступленные восклицания.
На
вопрос же прокурора о том, какие у него основания утверждать, что Федор Павлович обидел в расчете сына, Григорий Васильевич, к удивлению всех, основательных данных совсем никаких не представил, но все-таки стоял на том, что расчет
с сыном был «неправильный» и что это точно ему «несколько тысяч следовало доплатить».
Замечу кстати, что этот
вопрос — действительно ли Федор Павлович недоплатил чего Мите? — прокурор
с особенною настойчивостью предлагал потом и всем тем свидетелям, которым мог его предложить, не исключая ни Алеши, ни Ивана Федоровича, но ни от кого из свидетелей не получил никакого точного сведения; все утверждали факт, и никто не мог представить хоть сколько-нибудь ясного доказательства.
Этот
вопрос о пакете Фетюкович со своей стороны тоже предлагал всем, кого мог об этом спросить из свидетелей,
с такою же настойчивостью, как и прокурор свой
вопрос о разделе имения, и ото всех тоже получал лишь один ответ, что пакета никто не видал, хотя очень многие о нем слышали.