Неточные совпадения
— Только и говорит мне намедни Степанида Ильинишна Бедрягина, купчиха она, богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна, и запиши ты, говорит, сыночка своего в поминанье, снеси в церковь, да и помяни за упокой. Душа-то его, говорит, затоскует, он и напишет
письмо. «И это, — говорит Степанида Ильинишна, — как
есть верно, многократно испытано». Да только я сумлеваюсь… Свет ты наш, правда оно аль неправда, и хорошо ли так
будет?
Там вам сочтут, Дмитрий Федорович, по самым же распискам вашим,
письмам и договорам, сколько у вас
было, сколько вы истребили и сколько у вас остается!
Тогда же, тотчас написал в Москву Ивану и все ему объяснил в
письме по возможности, в шесть листов
письмо было, и послал Ивана к ней.
Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше, оставшейся за болезнию в Москве и к которой она обязана
была посылать по два
письма с подробными известиями о себе каждую неделю.
Он знал тоже, что
есть из братии весьма негодующие и на то, что, по обычаю, даже
письма от родных, получаемые скитниками, приносились сначала к старцу, чтоб он распечатывал их прежде получателей.
Вот я написала вам любовное
письмо, Боже мой, что я сделала! Алеша, не презирайте меня, и если я что сделала очень дурное и вас огорчила, то извините меня. Теперь тайна моей, погибшей навеки может
быть, репутации в ваших руках.
Алеша отлучился из кельи лишь потому, что
был таинственно вызван, чрез одного монаха, прибывшим из города Ракитиным со странным
письмом к Алеше от госпожи Хохлаковой.
Госпожа Хохлакова настоятельно и горячо умоляла Алешу немедленно передать это свершившееся вновь «чудо предсказания» игумену и всей братии: «Это должно
быть всем, всем известно!» — восклицала она, заключая
письмо свое.
Письмо ее
было писано наскоро, поспешно, волнение писавшей отзывалось в каждой строчке его.
Вы не можете себе представить, как я
была вчера и сегодня утром несчастна, недоумевая, как я напишу им это ужасное
письмо… потому что в
письме этого никак, ни за что не передашь…
— Я хочу, чтоб у вас
был темно-синий бархатный пиджак, белый пикейный жилет и пуховая серая мягкая шляпа… Скажите, вы так и поверили давеча, что я вас не люблю, когда я от
письма вчерашнего отреклась?
Но вы оставили
письмо в келье, и это меня ободрило: не правда ли, вы потому оставили в келье, что предчувствовали, что я
буду требовать назад
письмо, так чтобы не отдавать его?
— Ох, Lise, совсем не так, ведь письмо-то со мной и теперь и давеча
было тоже, вот в этом кармане, вот оно.
— Ах, Боже мой, какая тут низость? Если б обыкновенный светский разговор какой-нибудь и я бы подслушивала, то это низость, а тут родная дочь заперлась с молодым человеком… Слушайте, Алеша, знайте, я за вами тоже
буду подсматривать, только что мы обвенчаемся, и знайте еще, что я все
письма ваши
буду распечатывать и всё читать… Это уж вы
будьте предуведомлены…
Мало того, клянусь вам, что я никогда не
буду за вами подслушивать, ни разу и никогда, ни одного
письма вашего не прочту, потому что вы правы, а я нет.
А так как начальство его
было тут же, то тут же и прочел бумагу вслух всем собравшимся, а в ней полное описание всего преступления во всей подробности: «Как изверга себя извергаю из среды людей, Бог посетил меня, — заключил бумагу, — пострадать хочу!» Тут же вынес и выложил на стол все, чем мнил доказать свое преступление и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, — в медальоне портрет ее жениха, записную книжку и, наконец, два
письма:
письмо жениха ее к ней с извещением о скором прибытии и ответ ее на сие
письмо, который начала и не дописала, оставила на столе, чтобы завтра отослать на почту.
Начальство и суд не могли не дать хода делу, но приостановились и они: хотя представленные вещи и
письма и заставили размышлять, но решено
было и тут, что если сии документы и оказались бы верными, то все же окончательное обвинение не могло бы
быть произнесено на основании только сих документов.
Письмо было в ее руке, и она все время, пока кричала, махала им по воздуху. Грушенька выхватила от нее
письмо и поднесла к свечке. Это
была только записочка, несколько строк, в один миг она прочла ее.
Однако ему
было вполне известно от нее же самой о
письме, полученном тою месяц назад от этого бывшего ее обольстителя,
было известно отчасти и содержание
письма.
Да и в самом этом первом
письме «офицера», которое показали Митеньке, говорилось о приезде этого нового соперника весьма неопределенно:
письмо было очень туманное, очень высокопарное и наполнено лишь чувствительностью.
Но все
было ясно как день: этот офицер — он знал про него, знал ведь отлично все, знал от самой же Грушеньки, знал, что месяц назад он
письмо прислал.
— Эх, всякий нужен, Максимушка, и по чему узнать, кто кого нужней. Хоть бы и не
было этого поляка вовсе, Алеша, тоже ведь разболеться сегодня вздумал.
Была и у него. Так вот нарочно же и ему пошлю пирогов, я не посылала, а Митя обвинил, что посылаю, так вот нарочно же теперь пошлю, нарочно! Ах, вот и Феня с
письмом! Ну, так и
есть, опять от поляков, опять денег просят!
К
письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в течение трех месяцев; под распиской подписался и пан Врублевский.
Первое
письмо, полученное Грушенькой,
было длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною печатью и страшно темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только половину и бросила, ровно ничего не поняв.
Да и не до
писем ей тогда
было.
— Что ты, Иван, что ты? — горестно и горячо заступился Алеша. — Это ребенок, ты обижаешь ребенка! Она больна, она сама очень больна, она тоже, может
быть, с ума сходит… Я не мог тебе не передать ее
письма… Я, напротив, от тебя хотел что услышать… чтобы спасти ее.
Это
было исступленное, многоречивое и бессвязное
письмо, именно «пьяное».
Бумага для
письма, которую ему подали в трактире,
была грязненький клочок обыкновенной письменной бумаги, плохого сорта и на обратной стороне которого
был написан какой-то счет.
Письмо было следующего содержания: «Роковая Катя!
Бумага, поданная ею,
была то самое
письмо Мити из трактира «Столичный город», которое Иван Федорович называл «математической» важности документом.
Увы! за ним именно признали эту математичность, и, не
будь этого
письма, может
быть и не погиб бы Митя, или по крайней мере не погиб бы так ужасно!
О, видно
было, что она до тонкости вчиталась в это роковое
письмо и изучила в нем каждую черточку.
Так восклицала она вне себя и уж, конечно, презирая все для себя последствия, хотя, разумеется, их предвидела еще, может, за месяц тому, потому что и тогда еще, может
быть, содрогаясь от злобы, мечтала: «Не прочесть ли это суду?» Теперь же как бы полетела с горы. Помню, кажется, именно тут же
письмо было прочитано вслух секретарем и произвело потрясающее впечатление. Обратились к Мите с вопросом: «Признает ли он это
письмо?»
Это
письмо я получила только на другой день вечером, мне из трактира принесли, а еще утром, еще утром в тот день, я хотела
было все простить ему, все, даже его измену!
Представленное Катериной Ивановной
письмо было присоединено к вещественным доказательствам.
В тот вечер, когда
было написано это
письмо, напившись в трактире «Столичный город», он, против обыкновения,
был молчалив, не играл на биллиарде, сидел в стороне, ни с кем не говорил и лишь согнал с места одного здешнего купеческого приказчика, но это уже почти бессознательно, по привычке к ссоре, без которой, войдя в трактир, он уже не мог обойтись.
Вспомните выражение в «пьяном»
письме Дмитрия Карамазова: «Убью старика, если только уедет Иван»; стало
быть, присутствие Ивана Федоровича казалось всем как бы гарантией тишины и порядка в доме.
В тот же вечер, после разговора с братом, подсудимый пишет это роковое
письмо, и вот это-то
письмо и
есть самое главное, самое колоссальное уличение подсудимого в грабеже!
Он побежал нечаянно и внезапно, а о „пьяном“
письме своем он, может
быть, вовсе тогда и не помнил.
Да, но он кричал по трактирам, что убьет отца, а за два дня, в тот вечер, когда написал свое пьяное
письмо,
был тих и поссорился в трактире лишь с одним только купеческим приказчиком, „потому-де, что Карамазов не мог не поссориться“.
А вот именно потому, что найден труп убитого отца, потому что свидетель видел подсудимого в саду, вооруженного и убегающего, и сам
был повержен им, стало
быть, и совершилось все по написанному, а потому и
письмо не смешное, а роковое.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим
письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных
письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят //
Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит //
Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть //
Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.