Неточные совпадения
Это и теперь, конечно, так в строгом смысле, но все-таки не объявлено, и
совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: «Украл, дескать, но не на церковь иду, Христу не враг» — вот что говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно
было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: «Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, — справедливая христианская церковь».
— Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, — заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились, — ведь если бы теперь не
было Христовой церкви, то не
было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то
есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной
совести.
И вот вместо твердых основ для успокоения
совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что
есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что
было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить
совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, — эти силы: чудо, тайна и авторитет.
А если тайна, то и мы вправе
были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их
совести.
Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то
есть: пред кем преклониться, кому вручить
совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения
есть третье и последнее мучение людей.
Мысль же о том, что жертва его могла стать супругой другому, казалась ему невозможною, а потому долгое время убежден
был в
совести своей, что и не мог поступить иначе.
Что означало это битье себя по груди по этому месту и на что он тем хотел указать — это
была пока еще тайна, которую не знал никто в мире, которую он не открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой заключался для него более чем позор, заключались гибель и самоубийство, он так уж решил, если не достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей груди, «с того места груди» позор, который он носил на ней и который так давил его
совесть.
Может
быть, угрызение
совести кольнуло его за то, что он спит, а дом без сторожа «в такое опасное время».
А потому и опустим о том, как Николай Парфенович внушал каждому призываемому свидетелю, что тот должен показывать по правде и
совести и что впоследствии должен
будет повторить это показание свое под присягой.
Был, дескать, здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, «все отвергал, законы,
совесть, веру», а главное — будущую жизнь.
Ах, и не спрашивай: прежде
было и так и сяк, а ныне все больше нравственные пошли, «угрызения
совести» и весь этот вздор.
— Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: «
Совесть! Что
совесть? Я сам ее делаю. Зачем же я мучаюсь? По привычке. По всемирной человеческой привычке за семь тысяч лет. Так отвыкнем и
будем боги». Это он говорил, это он говорил!
Председатель начал
было с того, что он свидетель без присяги, что он может показывать или умолчать, но что, конечно, все показанное должно
быть по
совести, и т. д., и т. д. Иван Федорович слушал и мутно глядел на него; но вдруг лицо его стало медленно раздвигаться в улыбку, и только что председатель, с удивлением на него смотревший, кончил говорить, он вдруг рассмеялся.
В тиши, наедине со своею
совестью, может
быть, спрашивает себя: „Да что такое честь, и не предрассудок ли кровь?“ Может
быть, крикнут против меня и скажут, что я человек болезненный, истерический, клевещу чудовищно, брежу, преувеличиваю.
Явилось место жалости и доброму чувству именно потому, что
была пред тем чиста
совесть.
Но позвольте:
совесть — это уже раскаяние, но раскаяния могло и не
быть у самоубийцы, а
было лишь отчаяние.
И клянусь: обвинением вашим вы только облегчите его,
совесть его облегчите, он
будет проклинать пролитую им кровь, а не сожалеть о ней.
Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (
совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
На
совести у него
было не совсем ловко.
Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? за то, что соблюдал правду, что
был чист на своей
совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!..
Вы не поверите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны, то
есть, просто если бы вы сказали, вот, я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! скажи по
совести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?» — скажу: «Чичиков», ей-богу…
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны
были торжествовать… Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею
совестью?