И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по
силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
Неточные совпадения
— Гм. Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумать только о том, сколько отдал
человек веры, сколько всяких
сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Кто же это так смеется над
человеком? Иван? В последний раз и решительно: есть Бог или нет? Я в последний раз!
Ибо и отрекшиеся от христианства и бунтующие против него в существе своем сами того же самого Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сих пор ни мудрость их, ни жар сердца их не в
силах были создать иного высшего образа
человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом.
Солнце любви горит в его сердце, лучи Света, Просвещения и
Силы текут из очей его и, изливаясь на
людей, сотрясают их сердца ответною любовью.
И неужели ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и
людям будет под
силу подобное искушение?
И так как
человек оставаться без чуда не в
силах, то насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и безбожником.
Что за книга это Священное Писание, какое чудо и какая
сила, данные с нею
человеку!
Люди были немалые, имели богатство, влияние и
силу, меня принимали ласково и радушно.
Даже и теперь еще это так исполнимо, но послужит основанием к будущему уже великолепному единению
людей, когда не слуг будет искать себе
человек и не в слуг пожелает обращать себе подобных
людей, как ныне, а, напротив, изо всех
сил пожелает стать сам всем слугой по Евангелию.
И даже если ты и светил, но увидишь, что не спасаются
люди даже и при свете твоем, то пребудь тверд и не усомнись в
силе света небесного; верь тому, что если теперь не спаслись, то потом спасутся.
Он помнил потом, что его оттащили от нее
силой несколько
человек, а что ее вдруг увели, и что опамятовался он уже сидя за столом.
И что, стало быть, какова же была
сила, решимость, хладнокровие и расчетливость
человека даже в такой момент… и проч., и проч.
Иван Федорович вскочил и изо всей
силы ударил его кулаком в плечо, так что тот откачнулся к стене. В один миг все лицо его облилось слезами, и, проговорив: «Стыдно, сударь, слабого
человека бить!», он вдруг закрыл глаза своим бумажным с синими клеточками и совершенно засморканным носовым платком и погрузился в тихий слезный плач. Прошло с минуту.
Он представил его
человеком слабоумным, с зачатком некоторого смутного образования, сбитого с толку философскими идеями не под
силу его уму и испугавшегося иных современных учений о долге и обязанности, широко преподанных ему практически — бесшабашною жизнию покойного его барина, а может быть и отца, Федора Павловича, а теоретически — разными странными философскими разговорами с старшим сыном барина, Иваном Федоровичем, охотно позволявшим себе это развлечение — вероятно, от скуки или от потребности насмешки, не нашедшей лучшего приложения.
Может быть, мы станем даже злыми потом, даже пред дурным поступком устоять будем не в
силах, над слезами человеческими будем смеяться и над теми
людьми, которые говорят, вот как давеча Коля воскликнул: «Хочу пострадать за всех
людей», — и над этими
людьми, может быть, злобно издеваться будем.
Неточные совпадения
Казалось, не было
сил человеческих подбиться к такому
человеку и привлечь его расположение, но Чичиков попробовал.
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским
человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую
силу души.
— Я все думаю о том, какой бы из вас был
человек, если бы так же, и
силою и терпеньем, да подвизались бы на добрый труд и для лучшей <цели>!
Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным образом в горчицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на какого-то
человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто не лезет на ум и который не в
силах войти ни во что.
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит
сил, — сказал Хлобуев. И в голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у
человека, которому светит надежда. — Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких
людей.