Неточные совпадения
Но при этом Алеша почти всегда замечал, что многие, почти все, входившие в первый
раз к старцу на уединенную беседу, входили в страхе и беспокойстве, а выходили
от него почти всегда светлыми и радостными, и самое мрачное лицо обращалось в счастливое.
Жена его, Марфа Игнатьевна, несмотря на то что пред волей мужа беспрекословно всю жизнь склонялась, ужасно приставала
к нему, например, тотчас после освобождения крестьян, уйти
от Федора Павловича в Москву и там начать какую-нибудь торговлишку (у них водились кое-какие деньжонки); но Григорий решил тогда же и
раз навсегда, что баба врет, «потому что всякая баба бесчестна», но что уходить им
от прежнего господина не следует, каков бы он там сам ни был, «потому что это ихний таперича долг».
Вот
к этому-то времени как
раз отец мне шесть тысяч прислал, после того как я послал ему форменное отречение
от всех и вся, то есть мы, дескать, «в расчете», и требовать больше ничего не буду.
Тема случилась странная: Григорий поутру, забирая в лавке у купца Лукьянова товар, услышал
от него об одном русском солдате, что тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав
к ним в плен и будучи принуждаем ими под страхом мучительной и немедленной смерти отказаться
от христианства и перейти в ислам, не согласился изменить своей веры и принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа, — о каковом подвиге и было напечатано как
раз в полученной в тот день газете.
— Насчет подлеца повремените-с, Григорий Васильевич, — спокойно и сдержанно отразил Смердяков, — а лучше рассудите сами, что
раз я попал
к мучителям рода христианского в плен и требуют они
от меня имя Божие проклясть и
от святого крещения своего отказаться, то я вполне уполномочен в том собственным рассудком, ибо никакого тут и греха не будет.
Тут прибавлю еще
раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и естественном, и я, конечно, выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши, составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум уже окончательно, на всю жизнь и
к известной цели.
У него как
раз к этому сроку иссякли все до сих пор не прерывавшиеся в продолжение стольких лет его доходы
от подачек Федора Павловича.
Он вдруг порешил пойти
к купцу Самсонову, покровителю Грушеньки, и предложить ему один «план», достать
от него под этот «план»
разом всю искомую сумму; в плане своем с коммерческой стороны он не сомневался нисколько, а сомневался лишь в том, как посмотрит на его выходку сам Самсонов, если захочет взглянуть не с одной только коммерческой стороны.
Голову Григория обмыли водой с уксусом, и
от воды он совсем уже опамятовался и тотчас спросил: «Убит аль нет барин?» Обе женщины и Фома пошли тогда
к барину и, войдя в сад, увидали на этот
раз, что не только окно, но и дверь из дома в сад стояла настежь отпертою, тогда как барин накрепко запирался сам с вечера каждую ночь вот уже всю неделю и даже Григорию ни под каким видом не позволял стучать
к себе.
— По-моему, господа, по-моему, вот как было, — тихо заговорил он, — слезы ли чьи, мать ли моя умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение — не знаю, но черт был побежден. Я бросился
от окна и побежал
к забору… Отец испугался и в первый
раз тут меня рассмотрел, вскрикнул и отскочил
от окна — я это очень помню. А я через сад
к забору… вот тут-то и настиг меня Григорий, когда уже я сидел на заборе…
Как
раз в это лето, в июле месяце, во время вакаций, случилось так, что маменька с сынком отправились погостить на недельку в другой уезд, за семьдесят верст,
к одной дальней родственнице, муж которой служил на станции железной дороги (той самой, ближайшей
от нашего города станции, с которой Иван Федорович Карамазов месяц спустя отправился в Москву).
— Папа, папа, поди сюда… мы… — пролепетал было Илюша в чрезвычайном возбуждении, но, видимо не в силах продолжать, вдруг бросил свои обе исхудалые ручки вперед и крепко, как только мог, обнял их обоих
разом, и Колю и папу, соединив их в одно объятие и сам
к ним прижавшись. Штабс-капитан вдруг весь так и затрясся
от безмолвных рыданий, а у Коли задрожали губы и подбородок.
Странно, что до самой последней сцены, описанной нами у Катерины Ивановны, когда пришел
к ней
от Мити Алеша, он, Иван, не слыхал
от нее ни
разу во весь месяц сомнений в виновности Мити, несмотря на все ее «возвраты»
к нему, которые он так ненавидел.
Да и не подозрение только — какие уж теперь подозрения, обман явен, очевиден: она тут, вот в этой комнате, откуда свет, она у него там, за ширмами, — и вот несчастный подкрадывается
к окну, почтительно в него заглядывает, благонравно смиряется и благоразумно уходит, поскорее вон
от беды, чтобы чего не произошло, опасного и безнравственного, — и нас в этом хотят уверить, нас, знающих характер подсудимого, понимающих, в каком он был состоянии духа, в состоянии, нам известном по фактам, а главное, обладая знаками, которыми тотчас же мог отпереть дом и войти!“ Здесь по поводу „знаков“ Ипполит Кириллович оставил на время свое обвинение и нашел необходимым распространиться о Смердякове, с тем чтоб уж совершенно исчерпать весь этот вводный эпизод о подозрении Смердякова в убийстве и покончить с этою мыслию
раз навсегда.
— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, — прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным
от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний
раз прильнула губами
к устам покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился было
к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала...
Неточные совпадения
Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих и печальною своею действительностью, приближается
к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения, который не изменял ни
разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей
к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли, весь повергался и в свои далеко отторгнутые
от нее и возвеличенные образы.
Один
раз, возвратясь
к себе домой, он нашел на столе у себя письмо; откуда и кто принес его, ничего нельзя было узнать; трактирный слуга отозвался, что принесли-де и не велели сказывать
от кого.
Я старался понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько
раз смеяться
от души; княжне также не
раз хотелось похохотать, но она удерживалась, чтоб не выйти из принятой роли: она находит, что томность
к ней идет, — и, может быть, не ошибается.
Он спешил
к Свидригайлову. Чего он мог надеяться
от этого человека — он и сам не знал. Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав это
раз, он уже не мог успокоиться, а теперь
к тому же и пришло время.
— Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись
от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну,
разом все думки
к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!