Неточные совпадения
Ну, а если не спросят, к
чему нам навязываться, не
так ли?
Ну теперь, после
такого вашего признания, я верую,
что вы искренни и сердцем добры.
— Ну-с, признаюсь, вы меня теперь несколько ободрили, — усмехнулся Миусов, переложив опять ногу на ногу. — Сколько я понимаю, это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии. Это как угодно. Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похожее на социализм. А то я думал,
что все это серьезно и
что церковь теперь, например, будет судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй,
так и смертную казнь.
Это и теперь, конечно,
так в строгом смысле, но все-таки не объявлено, и совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: «Украл, дескать, но не на церковь иду, Христу не враг» — вот
что говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом,
ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: «Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, — справедливая христианская церковь».
Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства, разговорился с ним; а
так как принят был не по знакомству, а как подчиненный чиновник, пришедший с известного рода рапортом, то, видя, с своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою откровенностию, —
ну, разумеется, в известной степени, то есть скорее был вежлив,
чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми, тем более
что видел во мне иностранца.
— Петр Александрович, как же бы я посмел после того,
что случилось! Увлекся, простите, господа, увлекся! И, кроме того, потрясен! Да и стыдно. Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого — как у собачки Фидельки. У меня — как у собачки Фидельки. Обробел!
Ну как после
такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не могу, извините!
—
Ну не говорил ли я, — восторженно крикнул Федор Павлович, —
что это фон Зон!
Что это настоящий воскресший из мертвых фон Зон! Да как ты вырвался оттуда?
Что ты там нафонзонил
такого и как ты-то мог от обеда уйти? Ведь надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат, твоему удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его, Ваня, весело будет. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Полежишь, фон Зон? Али на облучок его с кучером примостить?.. Прыгай на облучок, фон Зон!..
—
Ну чего же ты?
Чего же ты? Зачем ты его
так? — вскинулся Федор Павлович, но коляска уже поехала. Иван Федорович не ответил.
Ну так узнай же теперь,
что я воришка, я вор по карманам и по передним!
— Ба! А ведь, пожалуй, ты прав. Ах, я ослица, — вскинулся вдруг Федор Павлович, слегка ударив себя по лбу. —
Ну,
так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли
так. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться. Знаешь ли, Иван,
что это самим Богом должно быть непременно нарочно
так устроено? Иван, говори: есть Бог или нет? Стой: наверно говори, серьезно говори!
Чего опять смеешься?
—
Ну так, значит, и я русский человек, и у меня русская черта, и тебя, философа, можно тоже на своей черте поймать в этом же роде. Хочешь, поймаю. Побьемся об заклад,
что завтра же поймаю. А все-таки говори: есть Бог или нет? Только серьезно! Мне надо теперь серьезно.
—
Ну что ж, я пожалуй. Ух, голова болит. Убери коньяк, Иван, третий раз говорю. — Он задумался и вдруг длинно и хитро улыбнулся: — Не сердись, Иван, на старого мозгляка. Я знаю,
что ты не любишь меня, только все-таки не сердись. Не за
что меня и любить-то. В Чермашню съездишь, я к тебе сам приеду, гостинцу привезу. Я тебе там одну девчоночку укажу, я ее там давно насмотрел. Пока она еще босоножка. Не пугайся босоножек, не презирай — перлы!..
Знаю, бывало,
что так у ней всегда болезнь начиналась,
что завтра же она кликушей выкликать начнет и
что смешок этот теперешний, маленький, никакого восторга не означает,
ну да ведь хоть и обман, да восторг.
— Как
так твоя мать? — пробормотал он, не понимая. — Ты за
что это? Ты про какую мать?.. да разве она… Ах, черт! Да ведь она и твоя! Ах, черт!
Ну это, брат, затмение как никогда, извини, а я думал, Иван… Хе-хе-хе! — Он остановился. Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо. И вот вдруг в это самое мгновение раздался в сенях страшный шум и гром, послышались неистовые крики, дверь распахнулась и в залу влетел Дмитрий Федорович. Старик бросился к Ивану в испуге...
— А хотя бы даже и смерти? К
чему же лгать пред собою, когда все люди
так живут, а пожалуй,
так и не могут иначе жить. Ты это насчет давешних моих слов о том,
что «два гада поедят друг друга»? Позволь и тебя спросить в
таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа,
ну, убить его, а?
Ну так знай же,
что я его совершу, а не остановлю.
— Вот таких-то эти нежные барышни и любят, кутил да подлецов! Дрянь, я тебе скажу, эти барышни бледные; то ли дело…
Ну! кабы мне его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому
что я лучше его был собой в двадцать восемь-то лет),
так я бы точно
так же, как и он, побеждал. Каналья он! А Грушеньку все-таки не получит-с, не получит-с… В грязь обращу!
—
Ну хорошо, — сказал он, — видите, как вы меня больно укусили,
ну и довольно ведь,
так ли? Теперь скажите,
что я вам сделал?
—
Ну, довольно, Lise, я, может быть, в самом деле очень поспешно сказала про бешеного мальчика, а ты уж сейчас и вывела. Катерина Ивановна только
что узнала,
что вы пришли, Алексей Федорович,
так и бросилась ко мне, она вас жаждет, жаждет.
«
Ну что я понимаю в любви и в женщинах и как могу я заключать
такие решения», — с упреком себе думал он после каждой подобной своей мысли или догадки.
Она вдруг
так быстро повернулась и скрылась опять за портьеру,
что Алеша не успел и слова сказать, — а ему хотелось сказать. Ему хотелось просить прощения, обвинить себя, —
ну что-нибудь сказать, потому
что сердце его было полно, и выйти из комнаты он решительно не хотел без этого. Но госпожа Хохлакова схватила его за руку и вывела сама. В прихожей она опять остановила его, как и давеча.
А если
так, то вызови я его на дуэль, а
ну как он меня тотчас же и убьет,
ну что же тогда?
—
Ну, простите, если не
так… Я, может быть, ужасно глупо… Вы сказали,
что я холоден, я взял и поцеловал… Только я вижу,
что вышло глупо…
—
Ну, Алеша, мы еще подождем с поцелуями, потому
что мы этого еще оба не умеем, а ждать нам еще очень долго, — заключила она вдруг. — Скажите лучше, за
что вы берете меня,
такую дуру, больную дурочку, вы,
такой умный,
такой мыслящий,
такой замечающий? Ах, Алеша, я ужасно счастлива, потому
что я вас совсем не стою!
— А то,
что ты
такой же точно молодой человек, как и все остальные двадцатитрехлетние молодые люди,
такой же молодой, молоденький, свежий и славный мальчик,
ну желторотый, наконец, мальчик!
Что, не очень тебя обидел?
Ну так представь же себе,
что в окончательном результате я мира этого Божьего — не принимаю и хоть и знаю,
что он существует, да не допускаю его вовсе.
Ну иди теперь к твоему Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя,
так еще, пожалуй, на меня рассердишься,
что я тебя задержал.
А ко всему тому рассудите, Иван Федорович, и некоторую чистую правду-с: ведь это почти
что наверно
так, надо сказать-с,
что Аграфена Александровна, если только захотят они того сами, то непременно заставят их на себе жениться, самого барина то есть, Федора Павловича-с, если только захотят-с, —
ну, а ведь они, может быть, и захотят-с.
«Матушка, не плачь, голубушка, — говорит, бывало, — много еще жить мне, много веселиться с вами, а жизнь-то, жизнь-то веселая, радостная!» — «Ах, милый,
ну какое тебе веселье, когда ночь горишь в жару да кашляешь,
так что грудь тебе чуть не разорвет».
Матушка
так даже тут усмехнулась, плачет и усмехается: «
Ну и
чем это ты, говорит, пред всеми больше всех виноват?
Ну куда
такой пойдет и на
что он способен?
Да подсяду к нему, да обольщу, да разожгу его: «Видал ты, какова я теперь, скажу,
ну так и оставайся при том, милостивый государь, по усам текло, а в рот не попало!» — вот ведь к
чему, может, этот наряд, Ракитка, — закончила Грушенька со злобным смешком.
В остолбенении стоял он, недоумевая, как мог он, человек все же умный, поддаться на
такую глупость, втюриться в этакое приключение и продолжать все это почти целые сутки, возиться с этим Лягавым, мочить ему голову… «
Ну, пьян человек, пьян до чертиков и будет пить запоем еще неделю —
чего же тут ждать?
—
Чего боишься, — обмерил его взглядом Митя, —
ну и черт с тобой, коли
так! — крикнул он, бросая ему пять рублей. — Теперь, Трифон Борисыч, проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-наперво глазком глянуть,
так чтоб они меня не заметили. Где они там, в голубой комнате?
—
Ну вот,
ну вот, экой ты! — укоризненно воскликнула Грушенька. — Вот он
такой точно ходил ко мне, — вдруг заговорит, а я ничего не понимаю. А один раз
так же заплакал, а теперь вот в другой — экой стыд! С
чего ты плачешь-то? Было бы еще с
чего? — прибавила она вдруг загадочно и с каким-то раздражением напирая на свое словечко.
—
Ну вот, опять…
Ну, развеселись, развеселись! — уговаривала его Грушенька. — Я очень рада,
что ты приехал, очень рада, Митя, слышишь ты,
что я очень рада? Я хочу, чтоб он сидел здесь с нами, — повелительно обратилась она как бы ко всем, хотя слова ее видимо относились к сидевшему на диване. — Хочу, хочу! А коли он уйдет,
так и я уйду, вот
что! — прибавила она с загоревшимися вдруг глазами.
«
Ну что же
такое,
ну и хорошо,
что он курит трубку», — созерцал Митя.
—
Ну, Бог с ним, коли больной.
Так неужто ты хотел завтра застрелить себя, экой глупый, да из-за
чего? Я вот этаких, как ты, безрассудных, люблю, — лепетала она ему немного отяжелевшим языком. —
Так ты для меня на все пойдешь? А? И неужто ж ты, дурачок, вправду хотел завтра застрелиться! Нет, погоди пока, завтра я тебе, может, одно словечко скажу… не сегодня скажу, а завтра. А ты бы хотел сегодня? Нет, я сегодня не хочу…
Ну ступай, ступай теперь, веселись.
«
Ну и пусть их,
ну и пусть их, — говорила сентенциозно Грушенька с блаженным видом в лице, — кой-то денек выйдет им повеселиться,
так и не радоваться людям?» Калганов же смотрел
так, как будто
чем запачкался.
Я шалить хочу, добрые люди,
ну и
что ж
такое, Бог простит.
— Да помилуйте же, господа!
Ну, взял пестик…
Ну, для
чего берут в
таких случаях что-нибудь в руку? Я не знаю, для
чего. Схватил и побежал. Вот и все. Стыдно, господа, passons, [довольно, право (фр.).] а то, клянусь, я перестану рассказывать!
«Рассердились и обиделись, — подумал он, —
ну и черт!» Когда же рассказал, как он решился наконец дать отцу знак,
что пришла Грушенька и чтобы тот отворил окно, то прокурор и следователь совсем не обратили внимание на слово «знак», как бы не поняв вовсе, какое значение имеет тут это слово,
так что Митя это даже заметил.
— А,
так хотели убедиться?
Ну и
что ж?
— Вам бы не следовало это записывать, про «позор»-то. Это я вам по доброте только души показал, а мог и не показывать, я вам,
так сказать, подарил, а вы сейчас лыко в строку.
Ну пишите, пишите
что хотите, — презрительно и брезгливо заключил он, — не боюсь я вас и… горжусь пред вами.
— Мы еще проверим все это свидетельствами еще не спрошенных других лиц; о деньгах ваших не беспокойтесь, они сохранятся где следует и окажутся к вашим услугам по окончании всего… начавшегося… если окажется или,
так сказать, докажется,
что вы имеете на них неоспоримое право. Ну-с, а теперь…
На другой день прихожу к ней и приношу эту половину: «Катя, возьми от меня, мерзавца и легкомысленного подлеца, эту половину, потому
что половину я прокутил, прокучу, стало быть, и эту,
так чтобы от греха долой!»
Ну как в
таком случае?
— А черт знает. Из похвальбы, может быть…
так…
что вот
так много денег прокутил… Из того, может, чтоб об этих зашитых деньгах забыть… да, это именно оттого… черт… который раз вы задаете этот вопрос?
Ну, соврал, и кончено, раз соврал и уж не хотел переправлять. Из-за
чего иной раз врет человек?
— Господа, благодарю вас, я ведь
так и знал,
что вы все-таки же честные и справедливые люди, несмотря ни на
что. Вы сняли бремя с души…
Ну,
что же мы теперь будем делать? Я готов.
— И
ну тебя к Богу, — огрызнулась уже с сердцем Агафья. — Смешной! Выпороть самого-то, вот
что, за
такие слова.
Да нет ли у вас какого-нибудь кусочка говядинки, он вам сейчас одну
такую штуку покажет,
что вы со смеху упадете, — говядинки, кусочек,
ну неужели же у вас нет?