Неточные совпадения
Федор Павлович
не взял в этот раз ни гроша, потому что генеральша
рассердилась, ничего
не дала и, сверх того, прокляла их обоих; но он и
не рассчитывал на этот раз взять, а прельстился лишь замечательною красотой невинной девочки и, главное, ее невинным видом, поразившим его, сладострастника и доселе порочного любителя лишь грубой женской красоты.
— Сам
не знаю про какого.
Не знаю и
не ведаю. Введен в обман, говорили. Слышал, и знаете кто рассказал? А вот Петр Александрович Миусов, вот что за Дидерота сейчас
рассердился, вот он-то и рассказал.
Водились в нем крысы, но Федор Павлович на них
не вполне
сердился: «Все же
не так скучно по вечерам, когда остаешься один».
—
Не бойтесь и Ивана, Иван
сердится, но он вас защитит.
Прощайте, Катерина Ивановна, вам нельзя на меня
сердиться, потому что я во сто раз более вас наказан: наказан уже тем одним, что никогда вас
не увижу.
Рассердись, я
не хочу любви твоей, потому что сам
не люблю тебя.
Наступило опять молчание. Промолчали чуть
не с минуту. Иван Федорович знал, что он должен был сейчас встать и
рассердиться, а Смердяков стоял пред ним и как бы ждал: «А вот посмотрю я,
рассердишься ты или нет?» Так по крайней мере представлялось Ивану Федоровичу. Наконец он качнулся, чтобы встать. Смердяков точно поймал мгновенье.
И как это мы жили,
сердились и ничего
не знали тогда?» Так он вставал со сна, каждый день все больше и больше умиляясь и радуясь и весь трепеща любовью.
Вспоминаю с удивлением, что отомщение сие и гнев мой были мне самому до крайности тяжелы и противны, потому что, имея характер легкий,
не мог подолгу ни на кого
сердиться, а потому как бы сам искусственно разжигал себя и стал наконец безобразен и нелеп.
Только что я это проговорил, так все трое они и закричали: «Помилуйте, — говорит мой противник,
рассердился даже, — если вы
не хотели драться, к чему же беспокоили?» — «Вчера, — говорю ему, — еще глуп был, а сегодня поумнел», — весело так ему отвечаю.
А про слуг прибавлю следующее:
сердился я прежде, юношею, на слуг много: «кухарка горячо подала, денщик платье
не вычистил».
— Да ничего ровно, голубчик. Фу черт, да этому тринадцатилетний школьник теперь
не верит. А впрочем, черт… Так ты вот и
рассердился теперь на Бога-то своего, взбунтовался: чином, дескать, обошли, к празднику ордена
не дали! Эх вы!
— Да за что мне любить-то вас? —
не скрывая уже злобы, огрызнулся Ракитин. Двадцатипятирублевую кредитку он сунул в карман, и пред Алешей ему было решительно стыдно. Он рассчитывал получить плату после, так чтобы тот и
не узнал, а теперь от стыда озлился. До сей минуты он находил весьма политичным
не очень противоречить Грушеньке, несмотря на все ее щелчки, ибо видно было, что она имела над ним какую-то власть. Но теперь и он
рассердился...
Главное в том, что ничего-то он
не мог разгадать из ее намерений; выманить же лаской или силой
не было тоже возможности:
не далась бы ни за что, а только бы
рассердилась и отвернулась от него вовсе, это он ясно тогда понимал.
«
Не пьян ведь, а какую ахинею порет!» — подумал вслед ему Петр Ильич. Он расположился было остаться присмотреть за тем, как будут снаряжать воз (на тройке же) с остальными припасами и винами, предчувствуя, что надуют и обсчитают Митю, но вдруг, сам на себя
рассердившись, плюнул и пошел в свой трактир играть на биллиарде.
«
Рассердились и обиделись, — подумал он, — ну и черт!» Когда же рассказал, как он решился наконец дать отцу знак, что пришла Грушенька и чтобы тот отворил окно, то прокурор и следователь совсем
не обратили внимание на слово «знак», как бы
не поняв вовсе, какое значение имеет тут это слово, так что Митя это даже заметил.
— Я прекращаю, больше
не хочу. Довольно! —
рассердился наконец Митя.
—
Не смейся, Коля, ей-богу, боюсь. Отец ужасно
рассердится. Мне строго запрещено ходить с тобой.
Мировой Нефедов усмехнулся, да и
рассердился сейчас на себя за то, что усмехнулся: «Я вас, — говорит мне, — сейчас же вашему начальству аттестую, чтобы вы в такие проекты впредь
не пускались, вместо того чтобы за книгами сидеть и уроки ваши учить».
Ну, все равно как к старцу Зосиме на исповеди, и это самое верное, это очень подходит: назвала же я вас давеча схимником, — ну так вот этот бедный молодой человек, ваш друг Ракитин (о Боже, я просто на него
не могу
сердиться!
Я
сержусь и злюсь, но
не очень), одним словом, этот легкомысленный молодой человек вдруг, представьте себе, кажется, вздумал в меня влюбиться.
— Вы ужасно
сердитесь, что я
не про святое говорю. Я
не хочу быть святою. Что сделают на том свете за самый большой грех? Вам это должно быть в точности известно.
Все улики, стоявшие против него, почти
не оспаривал и если толковал факты в свою пользу, то опять-таки очень сбивчиво и нелепо — вообще как будто даже и
не желая оправдываться вовсе пред Иваном или кем-нибудь, напротив,
сердился, гордо пренебрегал обвинениями, бранился и кипятился.
Ты смеешься… нет, ты
не смеешься, ты опять
сердишься.
— Черт! Он ко мне повадился. Два раза был, даже почти три. Он дразнил меня тем, будто я
сержусь, что он просто черт, а
не сатана с опаленными крыльями, в громе и блеске. Но он
не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он просто черт, дрянной, мелкий черт. Он в баню ходит. Раздень его и наверно отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки, в аршин длиной, бурый… Алеша, ты озяб, ты в снегу был, хочешь чаю? Что? холодный? Хочешь, велю поставить? C’est а ne pas mettre un chien dehors…
— То-то и есть, что в уме… и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все эти… р-рожи! — обернулся он вдруг на публику. — Убили отца, а притворяются, что испугались, — проскрежетал он с яростным презрением. — Друг пред другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти отца. Один гад съедает другую гадину…
Не будь отцеубийства — все бы они
рассердились и разошлись злые… Зрелищ! «Хлеба и зрелищ!» Впрочем, ведь и я хорош! Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! — схватил он вдруг себя за голову.
Так ведь тот, лежачий-то, мог
рассердиться, и из-за одного только самосохранения поскорее объявить правду истинную: оба, дескать, участвовали, только я
не убивал, а лишь дозволил и попустил, от страху.
И вот тут, совсем как бы нечаянно, следствие вдруг задало ему самый простодушный вопрос: «Да
не Смердяков ли убил?» Так и случилось, чего мы ожидали: он страшно
рассердился за то, что предупредили его и поймали врасплох, когда он еще
не успел приготовить, выбрать и ухватить тот момент, когда вывести Смердякова будет всего вероятнее.
— «И вы это твердо помните?» — «Нет, твердо
не помню…» И
сердится,
сердится, а между тем представьте: как бы это
не помнить?
Он слегка только и насмешливо опять коснулся «романов» и «психологии» и к слову ввернул в одном месте: «Юпитер, ты
сердишься, стало быть, ты
не прав», чем вызвал одобрительный и многочисленный смешок в публике, ибо Ипполит Кириллович уже совсем был
не похож на Юпитера.
Неточные совпадения
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин
не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а
не то, мол, барин
сердится. Стой, еще письмо
не готово.
Сначала он принял было Антона Антоновича немного сурово, да-с;
сердился и говорил, что и в гостинице все нехорошо, и к нему
не поедет, и что он
не хочет сидеть за него в тюрьме; но потом, как узнал невинность Антона Антоновича и как покороче разговорился с ним, тотчас переменил мысли, и, слава богу, все пошло хорошо.
Хлестаков. Нет, батюшка меня требует.
Рассердился старик, что до сих пор ничего
не выслужил в Петербурге. Он думает, что так вот приехал да сейчас тебе Владимира в петлицу и дадут. Нет, я бы послал его самого потолкаться в канцелярию.
Стародум(
не могши удержаться от смеха, к Правдину). Я боялся
рассердиться. Теперь смех меня берет.
Стародум. От двора, мой друг, выживают двумя манерами. Либо на тебя
рассердятся, либо тебя рассердят. Я
не стал дожидаться ни того, ни другого. Рассудил, что лучше вести жизнь у себя дома, нежели в чужой передней.