Неточные совпадения
Наружно он
не выказывал
не только подобострастия к барину, но даже был грубоват, фамильярен в обхождении с ним,
сердился на него,
не шутя, за всякую мелочь, и даже, как сказано, злословил его у ворот; но все-таки этим только на время заслонялось, а отнюдь
не умалялось кровное, родственное чувство преданности его
не к Илье Ильичу собственно, а ко всему, что носит имя Обломова, что близко, мило, дорого ему.
«Вот ничего и нет! Вот он взял назад неосторожное слово, и
сердиться не нужно!.. Вот и хорошо… теперь покойно… Можно по-прежнему говорить, шутить…» — думала она и сильно рванула мимоходом ветку с дерева, оторвала губами один листок и потом тотчас же бросила и ветку и листок на дорожку.
— Нет, вы
сердитесь! — сказал он со вздохом. — Как уверить мне вас, что это было увлечение, что я
не позволил бы себе забыться?.. Нет, кончено,
не стану больше слушать вашего пения…
— Посмотри, Захар, что это такое? — сказал Илья Ильич, но мягко, с добротой: он
сердиться был
не в состоянии теперь. — Ты и здесь хочешь такой же беспорядок завести: пыль, паутину? Нет; извини, я
не позволю! И так Ольга Сергеевна мне проходу
не дает: «Вы любите, говорит, сор».
— А я-то! — задумчиво говорила она. — Я уж и забыла, как живут иначе. Когда ты на той неделе надулся и
не был два дня — помнишь,
рассердился! — я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей, как ты с Захаром; вижу, как она потихоньку плачет, и мне вовсе
не жаль ее.
Не отвечаю ma tante,
не слышу, что она говорит, ничего
не делаю, никуда
не хочу. А только ты пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье…
Однажды, воротясь поздно из театра, он с извозчиком стучал почти час в ворота; собака, от скаканья на цепи и лая, потеряла голос. Он иззяб и
рассердился, объявив, что съедет на другой же день. Но и другой, и третий день, и неделя прошла — он еще
не съезжал.
— Вот видишь, видишь? Ты
не слушала меня,
рассердилась тогда!
А чтение, а ученье — вечное питание мысли, ее бесконечное развитие! Ольга ревновала к каждой
не показанной ей книге, журнальной статье,
не шутя
сердилась или оскорблялась, когда он
не заблагорассудит показать ей что-нибудь, по его мнению, слишком серьезное, скучное, непонятное ей, называла это педантизмом, пошлостью, отсталостью, бранила его «старым немецким париком». Между ними по этому поводу происходили живые, раздражительные сцены.
Она была чужда всего окружающего:
рассердится ли братец за напрасно истраченный или невыторгованный рубль, за подгорелое жаркое, за несвежую рыбу, надуется ли невестка за мягко накрахмаленные юбки, за некрепкий и холодный чай, нагрубит ли толстая кухарка, Агафья Матвеевна
не замечает ничего, как будто
не о ней речь,
не слышит даже язвительного шепота: «Барыня, помещица!»
«Ну полно, полно, миленький! // Ну,
не сердись! — за валиком // Неподалеку слышится. — // Я ничего… пойдем!» // Такая ночь бедовая! // Направо ли, налево ли // С дороги поглядишь: // Идут дружненько парочки, // Не к той ли роще правятся? // Та роща манит всякого, // В той роще голосистые // Соловушки поют…
Неточные совпадения
В глуши что делать в эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, // Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. //
Не хочешь? — поверяй расход, //
Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
Мертвые души, губернаторская дочка и Чичиков сбились и смешались в головах их необыкновенно странно; и потом уже, после первого одурения, они как будто бы стали различать их порознь и отделять одно от другого, стали требовать отчета и
сердиться, видя, что дело никак
не хочет объясниться.
Чичиков
не интересовался богоугодным заведеньем: он хотел повести речь о том, как всякая дрянь дает доход. Но Костанжогло уже
рассердился, желчь в нем закипела, и слова полились.
Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно
рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
Но ведь я, черт меня знает, никак
не могу
сердиться.