Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей: «Все равно, он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец правду на земле, и будут все святы, и будут
любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети Божии и наступит настоящее царство Христово».
Неточные совпадения
Надо прибавить, что не только в честности его он был уверен, но почему-то даже и
любил его, хотя малый и на него глядел так же косо, как и на
других, и все молчал.
— Но ведь теперь вы же его и спасете. Вы дали слово. Вы вразумите его, вы откроете ему, что
любите другого, давно, и который теперь вам руку свою предлагает…
Они расходились по домам из класса со своими ранчиками за плечами,
другие с кожаными мешочками на ремнях через плечо, одни в курточках,
другие в пальтишках, а иные и в высоких сапогах со складками на голенищах, в каких особенно
любят щеголять маленькие детки, которых балуют зажиточные отцы.
Промелькнула и еще одна мысль — вдруг и неудержимо: «А что, если она и никого не
любит, ни того, ни
другого?» Замечу, что Алеша как бы стыдился таких своих мыслей и упрекал себя в них, когда они в последний месяц, случалось, приходили ему.
Ко всем
другим субъектам человеческого рода эти же самые истязатели относятся даже благосклонно и кротко, как образованные и гуманные европейские люди, но очень
любят мучить детей,
любят даже самих детей в этом смысле.
Милые мои, чего мы ссоримся,
друг пред
другом хвалимся, один на
другом обиды помним: прямо в сад пойдем и станем гулять и резвиться,
друг друга любить и восхвалять, и целовать, и жизнь нашу благословлять».
И сколько тайн разрешенных и откровенных: восстановляет Бог снова Иова, дает ему вновь богатство, проходят опять многие годы, и вот у него уже новые дети,
другие, и
любит он их — Господи: «Да как мог бы он, казалось, возлюбить этих новых, когда тех прежних нет, когда тех лишился?
Расставили нас, в двенадцати шагах
друг от
друга, ему первый выстрел — стою я пред ним веселый, прямо лицом к лицу, глазом не смигну,
любя на него гляжу, знаю, что сделаю.
Он глядел на это прошлое с бесконечным состраданием и решил со всем пламенем своей страсти, что раз Грушенька выговорит ему, что его
любит и за него идет, то тотчас же и начнется совсем новая Грушенька, а вместе с нею и совсем новый Дмитрий Федорович, безо всяких уже пороков, а лишь с одними добродетелями: оба они
друг другу простят и начнут свою жизнь уже совсем по-новому.
— Некогда устриц, — заметил Митя, — да и аппетита нет. Знаешь,
друг, — проговорил он вдруг с чувством, — не
любил я никогда всего этого беспорядка.
Так ведь рассказала же тебе, дурачку, Феня, как я Алеше в окно прокричала, что
любила часочек Митеньку, а теперь еду
любить…
другого.
Митя, Митя, как это я могла, дура, подумать, что
люблю другого после тебя!
— Папа, не плачь… а как я умру, то возьми ты хорошего мальчика,
другого… сам выбери из них из всех, хорошего, назови его Илюшей и
люби его вместо меня…
Лучше в каторгу, чем твоя любовь, ибо
другую люблю, а ее слишком сегодня узнала, как же ты можешь простить?
О, я
люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой жизни
друзей моих!
— Мое, мое! — воскликнул Митя. — Не пьяный бы не написал!.. За многое мы
друг друга ненавидели, Катя, но клянусь, клянусь, я тебя и ненавидя
любил, а ты меня — нет!
Вспомнит когда-нибудь Митю Карамазова, увидит, как
любил ее Митя, пожалеет Митю!» Много картинности, романического исступления, дикого карамазовского безудержу и чувствительности — ну и еще чего-то
другого, господа присяжные, чего-то, что кричит в душе, стучит в уме неустанно и отравляет его сердце до смерти; это что-то — это совесть, господа присяжные, это суд ее, это страшные ее угрызения!
— Любовь прошла, Митя! — начала опять Катя, — но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай навек. Но теперь, на одну минутку, пусть будет то, что могло бы быть, — с искривленною улыбкой пролепетала она, опять радостно смотря ему в глаза. — И ты теперь
любишь другую, и я
другого люблю, а все-таки тебя вечно буду
любить, а ты меня, знал ли ты это? Слышишь,
люби меня, всю твою жизнь
люби! — воскликнула она с каким-то почти угрожающим дрожанием в голосе.
— И все вообще, такой ужас! Ты не знаешь: отец, зимою, увлекался водевильной актрисой; толстенькая, красная, пошлая, как торговка. Я не очень хороша с Верой Петровной, мы не
любим друг друга, но — господи! Как ей было тяжело! У нее глаза обезумели. Видел, как она поседела? До чего все это грубо и страшно. Люди топчут друг друга. Я хочу жить, Клим, но я не знаю — как?
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня
любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой
друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Но не теперь. Хоть я сердечно //
Люблю героя моего, // Хоть возвращусь к нему, конечно, // Но мне теперь не до него. // Лета к суровой прозе клонят, // Лета шалунью рифму гонят, // И я — со вздохом признаюсь — // За ней ленивей волочусь. // Перу старинной нет охоты // Марать летучие листы; //
Другие, хладные мечты, //
Другие, строгие заботы // И в шуме света и в тиши // Тревожат сон моей души.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая // Своей печали неверна. //
Другой увлек ее вниманье, //
Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан
любим ее душою… // И вот уж с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит с поникшей головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой на устах.
Она
любила Ричардсона // Не потому, чтобы прочла, // Не потому, чтоб Грандисона // Она Ловласу предпочла; // Но в старину княжна Алина, // Ее московская кузина, // Твердила часто ей об них. // В то время был еще жених // Ее супруг, но по неволе; // Она вздыхала о
другом, // Который сердцем и умом // Ей нравился гораздо боле: // Сей Грандисон был славный франт, // Игрок и гвардии сержант.