Неточные совпадения
Ей, может быть, захотелось заявить женскую самостоятельность,
пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим, на один только миг, что Федор Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда
как он был только злой шут, и больше ничего.
Он долго потом рассказывал, в виде характерной черты, что когда он заговорил с Федором Павловичем о Мите, то тот некоторое время имел вид совершенно не понимающего, о
каком таком ребенке
идет дело, и даже
как бы удивился, что у него есть где-то в доме маленький сын.
О житье-бытье ее «Софьи» все восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения и, слыша,
как она больна и
какие безобразия ее окружают, раза два или три произнесла вслух своим приживалкам: «Так ей и надо, это ей Бог за неблагодарность
послал».
Конечно, все это лишь древняя легенда, но вот и недавняя быль: один из наших современных иноков спасался на Афоне, и вдруг старец его повелел ему оставить Афон, который он излюбил
как святыню,
как тихое пристанище, до глубины души своей, и
идти сначала в Иерусалим на поклонение святым местам, а потом обратно в Россию, на север, в Сибирь: «Там тебе место, а не здесь».
Исцеление ли было в самом деле или только естественное улучшение в ходе болезни — для Алеши в этом вопроса не существовало, ибо он вполне уже верил в духовную силу своего учителя, и
слава его была
как бы собственным его торжеством.
— На тебя глянуть пришла. Я ведь у тебя бывала, аль забыл? Не велика же в тебе память, коли уж меня забыл. Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я
пойду его сама повидаю: вот и вижу тебя, да
какой же ты хворый? Еще двадцать лет проживешь, право, Бог с тобою! Да и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать?
— Кстати будет просьбица моя невеликая: вот тут шестьдесят копеек, отдай ты их, милый, такой,
какая меня бедней.
Пошла я сюда, да и думаю: лучше уж чрез него подам, уж он знает, которой отдать.
— Ах,
как это с вашей стороны мило и великолепно будет, — вдруг, вся одушевясь, вскричала Lise. — А я ведь маме говорю: ни за что он не
пойдет, он спасается. Экой, экой вы прекрасный! Ведь я всегда думала, что вы прекрасный, вот что мне приятно вам теперь сказать!
Все же это ничем не унизит его, не отнимет ни чести, ни
славы его
как великого государства, ни
славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу, единственно ведущую к вечным целям.
— Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще
идя сюда! — воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. — Простите, преподобный отец, — обратился он к старцу, — я человек необразованный и даже не знаю,
как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего — это уж его расчет. У него всегда свой расчет. Но, кажется, я теперь знаю для чего…
Я свои поступки не оправдываю; да, всенародно признаюсь: я поступил
как зверь с этим капитаном и теперь сожалею и собой гнушаюсь за зверский гнев, но этот ваш капитан, ваш поверенный,
пошел вот к этой самой госпоже, о которой вы выражаетесь, что она обольстительница, и стал ей предлагать от вашего имени, чтоб она взяла имеющиеся у вас мои векселя и подала на меня, чтобы по этим векселям меня засадить, если я уж слишком буду приставать к вам в расчетах по имуществу.
«Черт его знает, а ну
как обманывает!» — остановился в раздумье Миусов, следя недоумевающим взглядом за удалявшимся шутом. Тот обернулся и, заметив, что Петр Александрович за ним следит,
послал ему рукою поцелуй.
«А ведь
идет на обед
как ни в чем не бывало! — подумал он. — Медный лоб и карамазовская совесть».
— Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси, молитву читай. И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь тебе не здесь место. Запомни сие, юноша.
Как только сподобит Бог преставиться мне — и уходи из монастыря. Совсем
иди.
Надо заметить, что он действительно хотел было уехать и действительно почувствовал невозможность, после своего позорного поведения в келье старца,
идти как ни в чем не бывало к игумену на обед.
— Чего шепчу? Ах, черт возьми, — крикнул вдруг Дмитрий Федорович самым полным голосом, — да чего же я шепчу? Ну, вот сам видишь,
как может выйти вдруг сумбур природы. Я здесь на секрете и стерегу секрет. Объяснение впредь, но, понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал секретно, и шепчу
как дурак, тогда
как не надо.
Идем! Вон куда! До тех пор молчи. Поцеловать тебя хочу!
Вот к этому-то времени
как раз отец мне шесть тысяч прислал, после того
как я
послал ему форменное отречение от всех и вся, то есть мы, дескать, «в расчете», и требовать больше ничего не буду.
— Да я потому-то тебя и
посылаю вместо себя, что это невозможно, а то
как же я сам-то ей это скажу?
Как раз пред тем,
как я Грушеньку
пошел бить, призывает меня в то самое утро Катерина Ивановна и в ужасном секрете, чтобы покамест никто не знал (для чего, не знаю, видно, так ей было нужно), просит меня съездить в губернский город и там по почте
послать три тысячи Агафье Ивановне, в Москву; потому в город, чтобы здесь и не знали.
Теперь,
как ты думаешь, вот ты сегодня
пойдешь и ей скажешь: «Приказали вам кланяться», а она тебе: «А деньги?» Ты еще мог бы сказать ей: «Это низкий сладострастник и с неудержимыми чувствами подлое существо.
Он тогда не
послал ваши деньги, а растратил, потому что удержаться не мог,
как животное», — но все-таки ты мог бы прибавить: «Зато он не вор, вот ваши три тысячи,
посылает обратно,
пошлите сами Агафье Ивановне, а сам велел кланяться».
— А что ты думаешь, застрелюсь,
как не достану трех тысяч отдать? В том-то и дело, что не застрелюсь. Не в силах теперь, потом, может быть, а теперь я к Грушеньке
пойду… Пропадай мое сало!
— Я
пойду, Митя. Я верю, что Бог устроит,
как знает лучше, чтобы не было ужаса.
Но ведь до мук и не дошло бы тогда-с, потому стоило бы мне в тот же миг сказать сей горе: двинься и подави мучителя, то она бы двинулась и в тот же миг его придавила,
как таракана, и
пошел бы я
как ни в чем не бывало прочь, воспевая и славя Бога.
Арбенин али
как там… то есть, видишь, он сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою побоялся аль за жену, если бы к нему исповедоваться
пошла.
— Мы в первый раз видимся, Алексей Федорович, — проговорила она в упоении, — я захотела узнать ее, увидать ее, я хотела
идти к ней, но она по первому желанию моему пришла сама. Я так и знала, что мы с ней все решим, все! Так сердце предчувствовало… Меня упрашивали оставить этот шаг, но я предчувствовала исход и не ошиблась. Грушенька все разъяснила мне, все свои намерения; она,
как ангел добрый, слетела сюда и принесла покой и радость…
Да так уж и быть, а затем пусть
как Бог
пошлет; может, я вам полная раба буду и во всем пожелаю вам рабски угодить.
От города до монастыря было не более версты с небольшим. Алеша спешно
пошел по пустынной в этот час дороге. Почти уже стала ночь, в тридцати шагах трудно уже было различать предметы. На половине дороги приходился перекресток. На перекрестке, под уединенною ракитой, завиделась какая-то фигура. Только что Алеша вступил на перекресток,
как фигура сорвалась с места, бросилась на него и неистовым голосом прокричала...
И он вдруг удалился, на этот раз уже совсем. Алеша
пошел к монастырю. «
Как же,
как же я никогда его не увижу, что он говорит? — дико представлялось ему, — да завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу, что он такое говорит!..»
Но затем, простив ей по неведению, прибавил, «
как бы смотря в книгу будущего» (выражалась госпожа Хохлакова в письме своем), и утешение, «что сын ее Вася жив несомненно, и что или сам приедет к ней вскорости, или письмо пришлет, и чтоб она
шла в свой дом и ждала сего.
—
Как вы раздражительны. Это вы со вчерашнего;
пошли бы вы да легли, — сказал Алеша.
— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его и без того,
как таракана, придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня все время прятал, за него
идет али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
— Хорошо, я
пойду, — сказал Алеша, — только я вас не знаю и не дразню. Они мне сказали,
как вас дразнят, но я вас не хочу дразнить, прощайте!
— Монах в гарнитуровых штанах! — крикнул мальчик, все тем же злобным и вызывающим взглядом следя за Алешей, да кстати и став в позу, рассчитывая, что Алеша непременно бросится на него теперь, но Алеша повернулся, поглядел на него и
пошел прочь. Но не успел он сделать и трех шагов,
как в спину его больно ударился пущенный мальчиком самый большой булыжник, который только был у него в кармане.
Вместо ответа мальчик вдруг громко заплакал, в голос, и вдруг побежал от Алеши. Алеша
пошел тихо вслед за ним на Михайловскую улицу, и долго еще видел он,
как бежал вдали мальчик, не умаляя шагу, не оглядываясь и, верно, все так же в голос плача. Он положил непременно,
как только найдется время, разыскать его и разъяснить эту чрезвычайно поразившую его загадку. Теперь же ему было некогда.
— Видите, у нас
какие известия, — расставила руки мамаша, указывая на дочерей, — точно облака
идут; пройдут облака, и опять наша музыка.
— «Папа, говорит, я разбогатею, я в офицеры
пойду и всех разобью, меня царь наградит, я приеду, и тогда никто не посмеет…» Потом помолчал да и говорит — губенки-то у него всё по-прежнему вздрагивают: «Папа, говорит,
какой это нехороший город наш, папа!» — «Да, говорю, Илюшечка, не очень-таки хорош наш город».
— Нет, Lise, нет презрения, — твердо ответил Алеша,
как будто уже приготовленный к этому вопросу, — я уж об этом сам думал,
идя сюда.
Завтра я уезжаю и думал сейчас, здесь сидя:
как бы мне его увидеть, чтобы проститься, а ты и
идешь мимо.
Рос он у них
как дикий зверенок, не научили его пастухи ничему, напротив, семи лет уже
посылали пасти стадо, в мокреть и в холод, почти без одежды и почти не кормя его.
Сам Ришар свидетельствует, что в те годы он,
как блудный сын в Евангелии, желал ужасно поесть хоть того месива, которое давали откармливаемым на продажу свиньям, но ему не давали даже и этого и били, когда он крал у свиней, и так провел он все детство свое и всю юность, до тех пор пока возрос и, укрепившись в силах,
пошел сам воровать.
О, это, конечно, было не то сошествие, в котором явится он, по обещанию своему, в конце времен во всей
славе небесной и которое будет внезапно, «
как молния, блистающая от востока до запада».
Он снисходит на «стогны жаркие» южного города,
как раз в котором всего лишь накануне в «великолепном автодафе», в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. [к вящей
славе Господней (лат.).]
Потом, за разговором, Смердяков на время позабылся, но, однако же, остался в его душе, и только что Иван Федорович расстался с Алешей и
пошел один к дому,
как тотчас же забытое ощущение вдруг быстро стало опять выходить наружу.
Придут по единой ихней злобе али по своей мнительности в случае примерно моей болезни, усомнятся и
пойдут с нетерпения искать в комнаты,
как вчерашний раз: не прошла ли, дескать, она как-нибудь от них потихоньку.
— Вздор! — крикнул Иван Федорович почти в исступлении. — Дмитрий не
пойдет грабить деньги, да еще убивать при этом отца. Он мог вчера убить его за Грушеньку,
как исступленный злобный дурак, но грабить не
пойдет!
Это он припомнил о вчерашних шести гривнах, пожертвованных веселою поклонницей, чтоб отдать «той, которая меня бедней». Такие жертвы происходят
как епитимии, добровольно на себя почему-либо наложенные, и непременно из денег, собственным трудом добытых. Старец
послал Порфирия еще с вечера к одной недавно еще погоревшей нашей мещанке, вдове с детьми, пошедшей после пожара нищенствовать. Порфирий поспешил донести, что дело уже сделано и что подал,
как приказано ему было, «от неизвестной благотворительницы».
Прочти им об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том,
как Иаков
пошел к Лавану и боролся во сне с Господом и сказал: «Страшно место сие», — и поразишь благочестивый ум простолюдина.
— «Да неужто, — спрашивает юноша, — и у них Христос?» — «
Как же может быть иначе, — говорю ему, — ибо для всех слово, все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к слову, Богу
славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие.
«Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, — отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим еще не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и
как поклонился ему до земли. «Из сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я еще дома, и раз только на эту дорогу вступил, то все дальнейшее
пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».