Неточные совпадения
Как именно случилось, что девушка с приданым, да еще красивая и, сверх того, из бойких умниц, столь нередких у нас в теперешнее поколение, но появлявшихся уже и в прошлом, могла
выйти замуж за такого ничтожного «мозгляка»,
как все его тогда называли, объяснять слишком не стану.
Молодой человек был поражен, заподозрил неправду, обман, почти
вышел из себя и
как бы потерял ум.
А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка;
выходит оно
как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть.
Особенно же дрожало у него сердце, и весь
как бы сиял он, когда старец
выходил к толпе ожидавших его выхода у врат скита богомольцев из простого народа, нарочно, чтобы видеть старца и благословиться у него, стекавшегося со всей России.
В эти секунды, когда вижу, что шутка у меня не
выходит, у меня, ваше преподобие, обе щеки к нижним деснам присыхать начинают, почти
как бы судорога делается; это у меня еще с юности,
как я был у дворян приживальщиком и приживанием хлеб добывал.
— Убедительно и вас прошу не беспокоиться и не стесняться, — внушительно проговорил ему старец… — Не стесняйтесь, будьте совершенно
как дома. А главное, не стыдитесь столь самого себя, ибо от сего лишь все и
выходит.
Вы меня сейчас замечанием вашим: «Не стыдиться столь самого себя, потому что от сего лишь все и
выходит», — вы меня замечанием этим
как бы насквозь прочкнули и внутри прочли.
Когда он
вышел за ограду скита, чтобы поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце, и он остановился на месте: пред ним
как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего столь близкую кончину свою.
Он почувствовал про себя, что дрянного Федора Павловича, в сущности, должен бы был он до того не уважать, что не следовало бы ему терять свое хладнокровие в келье старца и так самому потеряться,
как оно
вышло.
— Чего шепчу? Ах, черт возьми, — крикнул вдруг Дмитрий Федорович самым полным голосом, — да чего же я шепчу? Ну, вот сам видишь,
как может
выйти вдруг сумбур природы. Я здесь на секрете и стерегу секрет. Объяснение впредь, но, понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал секретно, и шепчу
как дурак, тогда
как не надо. Идем! Вон куда! До тех пор молчи. Поцеловать тебя хочу!
Я тебе рассказывать не буду,
как это все
вышло в подробности, были у него враги действительно, только вдруг в городе чрезмерное охлаждение к нему и ко всей фамилии, все вдруг точно отхлынули.
Испугалась ужасно: «Не пугайте, пожалуйста, от кого вы слышали?» — «Не беспокойтесь, говорю, никому не скажу, а вы знаете, что я на сей счет могила, а вот что хотел я вам только на сей счет тоже в виде, так сказать, „всякого случая“ присовокупить: когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом в солдаты на старости лет угодить, пришлите мне тогда лучше вашу институтку секретно, мне
как раз деньги
выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю и в святости секрет сохраню».
Сидел я тогда дома, были сумерки, и только что хотел
выходить, оделся, причесался, платок надушил, фуражку взял,
как вдруг отворяется дверь и — предо мною, у меня на квартире, Катерина Ивановна.
И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо: «Да ведь завтра-то этакая,
как приедешь с предложением руки, и не
выйдет к тебе, а велит кучеру со двора тебя вытолкать.
— Я, разумеется, не дам совершиться убийству,
как не дал и сейчас. Останься тут, Алеша, я
выйду походить по двору; у меня голова начала болеть.
Очертание лица ее было
как бы слишком широко, а нижняя челюсть
выходила даже капельку вперед.
— Эх, барышня,
какая вы предо мной добрая, благородная
выходите.
Алеша
вышел на улицу
как бы шатаясь. Ему тоже хотелось плакать,
как и ей. Вдруг его догнала служанка.
Как стал от игумена
выходить, смотрю — один за дверь от меня прячется, да матерой такой, аршина в полтора али больше росту, хвостище же толстый, бурый, длинный, да концом хвоста в щель дверную и попади, а я не будь глуп, дверь-то вдруг и прихлопнул, да хвост-то ему и защемил.
Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было уходить. Но обещание слышать последнее слово его на земле и, главное,
как бы ему, Алеше, завещанное, потрясло его душу восторгом. Он заспешил, чтоб, окончив все в городе, поскорей воротиться.
Как раз и отец Паисий молвил ему напутственное слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатление. Это когда уже они оба
вышли из кельи старца.
Выходя из монастыря и обдумывая все эти внезапные слова, Алеша вдруг понял, что в этом строгом и суровом доселе к нему монахе он встречает теперь нового неожиданного друга и горячо любящего его нового руководителя, — точно
как бы старец Зосима завещал ему его умирая.
Тем не менее очень был рад, когда отворившая ему калитку Марфа Игнатьевна (Григорий, оказалось, расхворался и лежал во флигеле) сообщила ему на его вопрос, что Иван Федорович уже два часа
как вышел-с.
Как только он прошел площадь и свернул в переулок, чтобы
выйти в Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отделявшуюся от нее лишь канавкой (весь город наш пронизан канавками), он увидел внизу пред мостиком маленькую кучку школьников, всё малолетних деток, от девяти до двенадцати лет, не больше.
— Нисколько. Я
как прочел, то тотчас и подумал, что этак все и будет, потому что я,
как только умрет старец Зосима, сейчас должен буду
выйти из монастыря. Затем я буду продолжать курс и сдам экзамен, а
как придет законный срок, мы и женимся. Я вас буду любить. Хоть мне и некогда было еще думать, но я подумал, что лучше вас жены не найду, а мне старец велит жениться…
Она задыхалась. Она, может быть, гораздо достойнее, искуснее и натуральнее хотела бы выразить свою мысль, но
вышло слишком поспешно и слишком обнаженно. Много было молодой невыдержки, многое отзывалось лишь вчерашним раздражением, потребностью погордиться, это она почувствовала сама. Лицо ее как-то вдруг омрачилось, выражение глаз стало нехорошо. Алеша тотчас же заметил все это, и в сердце его шевельнулось сострадание. А тут
как раз подбавил и брат Иван.
— Я высказал только мою мысль, — сказал он. — У всякой другой
вышло бы все это надломленно, вымученно, а у вас — нет. Другая была бы неправа, а вы правы. Я не знаю,
как это мотивировать, но я вижу, что вы искренни в высшей степени, а потому вы и правы…
Она вдруг так быстро повернулась и скрылась опять за портьеру, что Алеша не успел и слова сказать, — а ему хотелось сказать. Ему хотелось просить прощения, обвинить себя, — ну что-нибудь сказать, потому что сердце его было полно, и
выйти из комнаты он решительно не хотел без этого. Но госпожа Хохлакова схватила его за руку и вывела сама. В прихожей она опять остановила его,
как и давеча.
Милый Алексей Федорович, вы ведь не знали этого: знайте же, что мы все, все — я, обе ее тетки — ну все, даже Lise, вот уже целый месяц
как мы только того и желаем и молим, чтоб она разошлась с вашим любимцем Дмитрием Федоровичем, который ее знать не хочет и нисколько не любит, и
вышла бы за Ивана Федоровича, образованного и превосходного молодого человека, который ее любит больше всего на свете.
А заметили вы, Алексей Федорович,
каким молодым человеком Иван Федорович давеча
вышел, сказал это все и
вышел!
Время же уходило: мысль об отходившем старце ни на минуту, ни на секунду не оставляла его с того часа,
как он
вышел из монастыря.
Ну-с вот-с, тянет меня тогда ваш братец Дмитрий Федорович за мою бороденку, вытянул из трактира на площадь, а
как раз школьники из школы
выходят, а с ними и Илюша.
А Господь один видит, от кого мошенничество-то это вышло-с и по чьему приказу я
как мелкая сошка тут действовал-с, — не по ее ли самой распоряжению да Федора Павловича?
Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только материальных и грязных благ — хоть один только такой,
как мой старик инквизитор, который сам ел коренья в пустыне и бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы в то же время убедиться, что миллионы остальных существ Божиих остались устроенными лишь в насмешку, что никогда не в силах они будут справиться со своею свободой, что из жалких бунтовщиков никогда не
выйдет великанов для завершения башни, что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии.
Потом, за разговором, Смердяков на время позабылся, но, однако же, остался в его душе, и только что Иван Федорович расстался с Алешей и пошел один к дому,
как тотчас же забытое ощущение вдруг быстро стало опять
выходить наружу.
Пройдет ночь, наутро и они тоже,
как и Федор Павлович, мучительски мучить меня начнут: «Зачем не пришла, скоро ль покажется», — и точно я опять-таки и пред ними виноват выхожу-с в том, что ихняя госпожа не явилась.
Вы каждый раз стали под конец возвращаться рано к себе наверх, а вчера так и совсем никуда не выходили-с, а потому, может, и не знаете,
как они старательно начали теперь запираться на ночь.
Так вот теперь это взямши, рассудите сами, Иван Федорович, что тогда ни Дмитрию Федоровичу, ни даже вам-с с братцем вашим Алексеем Федоровичем уж ничего-то ровно после смерти родителя не останется, ни рубля-с, потому что Аграфена Александровна для того и
выйдут за них, чтобы все на себя отписать и
какие ни на есть капиталы на себя перевести-с.
Припоминая потом долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал,
как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько,
как бы страшно боясь, чтобы не подглядели за ним, отворял двери,
выходил на лестницу и слушал вниз, в нижние комнаты,
как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович, — слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он все это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не знал.
К вечеру
вышла другая забота: доложили Федору Павловичу, что Григорий, который с третьего дня расхворался,
как раз совсем почти слег, отнялась поясница.
И предал Бог своего праведника, столь им любимого, диаволу, и поразил диавол детей его, и скот его, и разметал богатство его, все вдруг,
как Божиим громом, и разодрал Иов одежды свои, и бросился на землю, и возопил: «Наг
вышел из чрева матери, наг и возвращусь в землю, Бог дал, Бог и взял.
Уходит наконец от них, не выдержав сам муки сердца своего, бросается на одр свой и плачет; утирает потом лицо свое и
выходит сияющ и светел и возвещает им: «Братья, я Иосиф, брат ваш!» Пусть прочтет он далее о том,
как обрадовался старец Иаков, узнав, что жив еще его милый мальчик, и потянулся в Египет, бросив даже Отчизну, и умер в чужой земле, изрекши на веки веков в завещании своем величайшее слово, вмещавшееся таинственно в кротком и боязливом сердце его во всю его жизнь, о том, что от рода его, от Иуды,
выйдет великое чаяние мира, примиритель и спаситель его!
И рассказал я ему,
как приходил раз медведь к великому святому, спасавшемуся в лесу, в малой келейке, и умилился над ним великий святой, бесстрашно
вышел к нему и подал ему хлеба кусок: «Ступай, дескать, Христос с тобой», и отошел свирепый зверь послушно и кротко, вреда не сделав.
Как только я это сказал, расхохотались все до единого: «Да ты б с самого начала уведомил, ну теперь все и объясняется, монаха судить нельзя», — смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются, весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом весь-то этот месяц, пока отставка не
вышла, точно на руках меня носят: «Ах ты, монах», — говорят.
«Да
как же это можно, чтоб я за всех виноват был, — смеется мне всякий в глаза, — ну разве я могу быть за вас, например, виноват?» — «Да где, — отвечаю им, — вам это и познать, когда весь мир давно уже на другую дорогу
вышел и когда сущую ложь за правду считаем да и от других такой же лжи требуем.
Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел — искривленно так лицо у него было и смотрел тяжело.
Вышел он. «Господи, — подумал я, — куда пошел человек!» Бросился я тут на колени пред иконой и заплакал о нем Пресвятой Богородице, скорой заступнице и помощнице. С полчаса прошло,
как я в слезах на молитве стоял, а была уже поздняя ночь, часов около двенадцати. Вдруг, смотрю, отворяется дверь, и он входит снова. Я изумился.
Я ничего не выдал, хотя и бросились расспрашивать меня, но когда пожелал его навестить, то долго мне возбраняли, главное супруга его: «Это вы, — говорит мне, — его расстроили, он и прежде был мрачен, а в последний год все замечали в нем необыкновенное волнение и странные поступки, а тут
как раз вы его погубили; это вы его зачитали, не
выходил он от вас целый месяц».
Весьма выслушивал сие и обдорский гость, монашек от святого Сильвестра, глубоко воздыхая и покивая главою: «Нет, видно, отец-то Ферапонт справедливо вчера судил», — подумывал он про себя, а тут
как раз и показался отец Ферапонт;
как бы именно чтоб усугубить потрясение
вышел.
И вот в четыре года из чувствительной, обиженной и жалкой сироточки
вышла румяная, полнотелая русская красавица, женщина с характером смелым и решительным, гордая и наглая, понимавшая толк в деньгах, приобретательница, скупая и осторожная, правдами иль неправдами, но уже успевшая,
как говорили про нее, сколотить свой собственный капиталец.
— Вот
как по-бабьему
выходит!
Он думал только о том, что что бы там ни
вышло и
как бы дело ни обернулось, а надвигавшаяся окончательная сшибка его с Федором Павловичем слишком близка и должна разрешиться раньше всего другого.