Неточные совпадения
Деревеньку же и довольно хороший городской дом, которые тоже
пошли ей в приданое, он долгое время и изо всех сил старался перевести на свое имя чрез совершение какого-нибудь подходящего акта и наверно бы добился того из одного, так сказать, презрения и отвращения
к себе, которое он возбуждал в своей супруге ежеминутно своими бесстыдными вымогательствами и вымаливаниями, из одной ее душевной усталости, только чтоб отвязался.
Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо „всего“ два рубля, а вместо „
иди за мной“ ходить лишь
к обедне».
Идем к исправнику, потому что его надо было кой о чем попросить и откушать
к нам позвать.
Он
пошел из кельи, Алеша и послушник бросились, чтобы свести его с лестницы. Алеша задыхался, он рад был уйти, но рад был и тому, что старец не обижен и весел. Старец направился
к галерее, чтобы благословить ожидавших его. Но Федор Павлович все-таки остановил его в дверях кельи.
— Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали. Сыночка младенчика схоронила,
пошла молить Бога. В трех монастырях побывала, да указали мне: «Зайди, Настасьюшка, и сюда,
к вам то есть, голубчик,
к вам». Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и
к вам.
Все же это ничем не унизит его, не отнимет ни чести, ни
славы его как великого государства, ни
славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу, единственно ведущую
к вечным целям.
— Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще
идя сюда! — воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. — Простите, преподобный отец, — обратился он
к старцу, — я человек необразованный и даже не знаю, как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего — это уж его расчет. У него всегда свой расчет. Но, кажется, я теперь знаю для чего…
Я свои поступки не оправдываю; да, всенародно признаюсь: я поступил как зверь с этим капитаном и теперь сожалею и собой гнушаюсь за зверский гнев, но этот ваш капитан, ваш поверенный,
пошел вот
к этой самой госпоже, о которой вы выражаетесь, что она обольстительница, и стал ей предлагать от вашего имени, чтоб она взяла имеющиеся у вас мои векселя и подала на меня, чтобы по этим векселям меня засадить, если я уж слишком буду приставать
к вам в расчетах по имуществу.
— А ведь непредвиденное-то обстоятельство — это ведь я! — сейчас же подхватил Федор Павлович. — Слышите, отец, это Петр Александрович со мной не желает вместе оставаться, а то бы он тотчас
пошел. И
пойдете, Петр Александрович, извольте пожаловать
к отцу игумену, и — доброго вам аппетита! Знайте, что это я уклонюсь, а не вы. Домой, домой, дома поем, а здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший родственник.
— Вы-то
идете к игумену? — отрывисто спросил Миусов Ивана Федоровича.
Надо заметить, что он действительно хотел было уехать и действительно почувствовал невозможность, после своего позорного поведения в келье старца,
идти как ни в чем не бывало
к игумену на обед.
—
Идем! — крикнул Петр Александрович, обращаясь
к Калганову.
Случалось (но, впрочем, чрезвычайно редко), что Федор Павлович
шел даже ночью во флигель будить Григория, чтобы тот на минутку пришел
к нему.
В нем симпатия
к этой несчастной обратилась во что-то священное, так что и двадцать лет спустя он бы не перенес, от кого бы то ни
шло, даже худого намека о ней и тотчас бы возразил обидчику.
Григорий бросился
к Марфе Игнатьевне и
послал ее
к Лизавете помогать, а сам сбегал за старухой повитухой, мещанкой, кстати недалеко жившею.
—
Шел к отцу, а сначала хотел зайти
к Катерине Ивановне.
—
К ней и
к отцу! Ух! Совпадение! Да ведь я тебя для чего же и звал-то, для чего и желал, для чего алкал и жаждал всеми изгибами души и даже ребрами? Чтобы
послать тебя именно
к отцу от меня, а потом и
к ней,
к Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней, и с отцом.
Послать ангела. Я мог бы
послать всякого, но мне надо было
послать ангела. И вот ты сам
к ней и
к отцу.
— Она тебя сама позвала, она тебе письмо написала, или что-нибудь, оттого ты
к ней и
пошел, а то разве бы ты
пошел?
Вот
к этому-то времени как раз отец мне шесть тысяч прислал, после того как я
послал ему форменное отречение от всех и вся, то есть мы, дескать, «в расчете», и требовать больше ничего не буду.
Тогда же, тотчас написал в Москву Ивану и все ему объяснил в письме по возможности, в шесть листов письмо было, и
послал Ивана
к ней.
— И вот я тебя кликнул и перетащил сюда сегодня, сегодняшнего числа, — запомни! — с тем чтобы
послать тебя, и опять-таки сегодня же,
к Катерине Ивановне, и…
— А что ты думаешь, застрелюсь, как не достану трех тысяч отдать? В том-то и дело, что не застрелюсь. Не в силах теперь, потом, может быть, а теперь я
к Грушеньке
пойду… Пропадай мое сало!
— А когда они прибудут, твои три тысячи? Ты еще и несовершеннолетний вдобавок, а надо непременно, непременно, чтобы ты сегодня уже ей откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу, дело на такой точке стало. Завтра уже поздно, поздно. Я тебя
к отцу
пошлю.
— Что ты? Я не помешан в уме, — пристально и даже как-то торжественно смотря, произнес Дмитрий Федорович. — Небось я тебя
посылаю к отцу и знаю, что говорю: я чуду верю.
— А убирайтесь вы, иезуиты, вон, — крикнул он на слуг. —
Пошел, Смердяков. Сегодня обещанный червонец пришлю, а ты
пошел. Не плачь, Григорий, ступай
к Марфе, она утешит, спать уложит. Не дают, канальи, после обеда в тишине посидеть, — досадливо отрезал он вдруг, когда тотчас же по приказу его удалились слуги. — Смердяков за обедом теперь каждый раз сюда лезет, это ты ему столь любопытен, чем ты его так заласкал? — прибавил он Ивану Федоровичу.
Арбенин али как там… то есть, видишь, он сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою побоялся аль за жену, если бы
к нему исповедоваться
пошла.
Алеша
пошел в спальню
к отцу и просидел у его изголовья за ширмами около часа. Старик вдруг открыл глаза и долго молча смотрел на Алешу, видимо припоминая и соображая. Вдруг необыкновенное волнение изобразилось в его лице.
— Нет, она тебе не скажет, — перебил старик, — она егоза. Она тебя целовать начнет и скажет, что за тебя хочет. Она обманщица, она бесстыдница, нет, тебе нельзя
к ней
идти, нельзя!
—
К Катерине Ивановне
посылал.
Было уже семь часов и смеркалось, когда Алеша
пошел к Катерине Ивановне, занимавшей один очень просторный и удобный дом на Большой улице.
Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше, оставшейся за болезнию в Москве и
к которой она обязана была
посылать по два письма с подробными известиями о себе каждую неделю.
— Я должен вам сообщить, — произнес тоже дрожащим голосом Алеша, — о том, что сейчас было у него с отцом. — И он рассказал всю сцену, рассказал, что был послан за деньгами, что тот ворвался, избил отца и после того особенно и настоятельно еще раз подтвердил ему, Алеше,
идти «кланяться»… — Он
пошел к этой женщине… — тихо прибавил Алеша.
— А, да что ж? Неприлично, что ли? Не
идет к положению?
И он вдруг удалился, на этот раз уже совсем. Алеша
пошел к монастырю. «Как же, как же я никогда его не увижу, что он говорит? — дико представлялось ему, — да завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу, что он такое говорит!..»
Многие-де из братии тяготятся ходить
к старцу, а приходят поневоле, потому что все
идут, так чтобы не приняли их за гордых и бунтующих помыслом.
Но затем, простив ей по неведению, прибавил, «как бы смотря в книгу будущего» (выражалась госпожа Хохлакова в письме своем), и утешение, «что сын ее Вася жив несомненно, и что или сам приедет
к ней вскорости, или письмо пришлет, и чтоб она
шла в свой дом и ждала сего.
— Видишь. Непременно
иди. Не печалься. Знай, что не умру без того, чтобы не сказать при тебе последнее мое на земле слово. Тебе скажу это слово, сынок, тебе и завещаю его. Тебе, сынок милый, ибо любишь меня. А теперь пока
иди к тем, кому обещал.
Прежде всего Алеша
пошел к отцу.
— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его и без того, как таракана, придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня все время прятал, за него
идет али нет? Ты вчера ходил
к ней, кажется?
Алеша перешел мостик и
пошел в горку мимо забора прямо
к опальному мальчику.
Госпожа Хохлакова наконец убежала. Алеша, прежде чем
идти, хотел было отворить дверь
к Lise.
Это значит, сестра
идет к брату с помощью…
Разгладив, он сложил их, сунул в карман и
пошел к Катерине Ивановне докладывать об успехе ее поручения.
— Нет, Lise, нет презрения, — твердо ответил Алеша, как будто уже приготовленный
к этому вопросу, — я уж об этом сам думал,
идя сюда.
С другой стороны, Иван Федорович чем свет сегодня
послали меня
к ним на квартиру в ихнюю Озерную улицу, без письма-с, с тем чтобы Дмитрий Федорович на словах непременно пришли в здешний трактир-с на площади, чтобы вместе обедать.
— Надо справиться. От истерики, впрочем, никогда и никто не умирал. Да и пусть истерика, Бог женщине
послал истерику любя. Не
пойду я туда вовсе.
К чему лезть опять.
Расслабленный Ришар плачет и только и делает, что повторяет ежеминутно: «Это лучший из дней моих, я
иду к Господу!» — «Да, — кричат пасторы, судьи и благотворительные дамы, — это счастливейший день твой, ибо ты
идешь к Господу!» Все это двигается
к эшафоту вслед за позорною колесницей, в которой везут Ришара, в экипажах, пешком.
Тут именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет мучителей, ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не
к кому
идти, — вот это-то и распаляет гадкую кровь истязателя.
Что непременно и было так, это я тебе скажу. И вот он возжелал появиться хоть на мгновенье
к народу, —
к мучающемуся, страдающему, смрадно-грешному, но младенчески любящему его народу. Действие у меня в Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во
славу Божию в стране ежедневно горели костры и
Он снисходит на «стогны жаркие» южного города, как раз в котором всего лишь накануне в «великолепном автодафе», в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. [
к вящей
славе Господней (лат.).]