Неточные совпадения
Рассказывали, что молодая супруга выказала при том несравненно более благородства и возвышенности, нежели Федор Павлович, который, как известно теперь, подтибрил у нее тогда же, разом,
все ее денежки, до двадцати пяти тысяч, только что она их получила, так что тысячки эти с тех пор решительно как бы канули
для нее в воду.
Как характерную черту сообщу, что слуга Григорий, мрачный, глупый и упрямый резонер, ненавидевший прежнюю барыню Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни, защищал и бранился за нее с Федором Павловичем почти непозволительным
для слуги образом, а однажды так даже разогнал оргию и
всех наехавших безобразниц силой.
Случилось так, что и генеральша скоро после того умерла, но выговорив, однако, в завещании обоим малюткам по тысяче рублей каждому «на их обучение, и чтобы
все эти деньги были на них истрачены непременно, но с тем, чтобы хватило вплоть до совершеннолетия, потому что слишком довольно и такой подачки
для этаких детей, а если кому угодно, то пусть сам раскошеливается», и проч., и проч.
Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней
всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы
всем пожертвовать
для этого подвига, даже жизнью.
Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо
всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы
для того только, чтобы удесятерить в себе силы
для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая жертва сплошь да рядом
для многих из них почти совсем не по силам.
О, он отлично понимал, что
для смиренной души русского простолюдина, измученной трудом и горем, а главное, всегдашнею несправедливостью и всегдашним грехом, как своим, так и мировым, нет сильнее потребности и утешения, как обрести святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему: «Если у нас грех, неправда и искушение, то
все равно есть на земле там-то, где-то святой и высший; у того зато правда, тот зато знает правду; значит, не умирает она на земле, а, стало быть, когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по
всей земле, как обещано».
Если кто из этих тяжущихся и пререкающихся мог смотреть серьезно на этот съезд, то, без сомнения, один только брат Дмитрий; остальные же
все придут из целей легкомысленных и
для старца, может быть, оскорбительных — вот что понимал Алеша.
— Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галерейки, ждут. А
для высших дамских лиц пристроены здесь же на галерее, но вне ограды, две комнатки, вот эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним ходом, когда здоров, то есть
все же за ограду. Вот и теперь одна барыня, помещица харьковская, госпожа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною дочерью. Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние времена столь расслабел, что и к народу едва появляется.
Старец опустил поднявшуюся было
для благословения руку и, поклонившись им в другой раз, попросил
всех садиться.
Именно, именно я-то
всю жизнь и обижался до приятности,
для эстетики обижался, ибо не токмо приятно, но и красиво иной раз обиженным быть; — вот что вы забыли, великий старец: красиво!
Но тогда же я услышал от иных помещиков и особенно от городских учителей моих, на мои расспросы, что это
все притворство, чтобы не работать, и что это всегда можно искоренить надлежащею строгостью, причем приводились
для подтверждения разные анекдоты.
— О, это
все по поводу Дмитрия Федоровича и…
всех этих последних происшествий, — бегло пояснила мамаша. — Катерина Ивановна остановилась теперь на одном решении… но
для этого ей непременно надо вас видеть… зачем? Конечно не знаю, но она просила как можно скорей. И вы это сделаете, наверно сделаете, тут даже христианское чувство велит.
— Мне сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю, что это
всего лишь минута. Я мою болезнь теперь безошибочно понимаю. Если же я вам кажусь столь веселым, то ничем и никогда не могли вы меня столь обрадовать, как сделав такое замечание. Ибо
для счастия созданы люди, и кто вполне счастлив, тот прямо удостоен сказать себе: «Я выполнил завет Божий на сей земле».
Все праведные,
все святые,
все святые мученики были
все счастливы.
Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно
для того, чтобы, как теперь от меня, лишь похвалу получить за вашу правдивость, то, конечно, ни до чего не дойдете в подвигах деятельной любви; так
все и останется лишь в мечтах ваших, и
вся жизнь мелькнет как призрак.
Во многих случаях, казалось бы, и у нас то же; но в том и дело, что, кроме установленных судов, есть у нас, сверх того, еще и церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и
все еще дорогим сыном своим, а сверх того, есть и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и не деятельный, но
все же живущий
для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно, инстинктом души его, признаваемый.
Все это было
для старого потаскуна и бессемейника совершенным сюрпризом, совсем
для него, любившего доселе одну лишь «скверну», неожиданным.
Он слишком хорошо понял, что приказание переезжать, вслух и с таким показным криком, дано было «в увлечении», так сказать даже
для красоты, — вроде как раскутившийся недавно в их же городке мещанин, на своих собственных именинах, и при гостях, рассердясь на то, что ему не дают больше водки, вдруг начал бить свою же собственную посуду, рвать свое и женино платье, разбивать свою мебель и, наконец, стекла в доме и
все опять-таки
для красы; и
все в том же роде, конечно, случилось теперь и с папашей.
— К ней и к отцу! Ух! Совпадение! Да ведь я тебя
для чего же и звал-то,
для чего и желал,
для чего алкал и жаждал
всеми изгибами души и даже ребрами? Чтобы послать тебя именно к отцу от меня, а потом и к ней, к Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней, и с отцом. Послать ангела. Я мог бы послать всякого, но мне надо было послать ангела. И вот ты сам к ней и к отцу.
—
Все равно подадут, не
для тебя, так
для нас, — сиял Федор Павлович. — Да постой, ты обедал аль нет?
Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, —
для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит
все и уйдет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то, и другое вместе.
— Иван! — крикнул вдруг Федор Павлович, — нагнись ко мне к самому уху. Это он
для тебя
все это устроил, хочет, чтобы ты его похвалил. Ты похвали.
—
Для меня, — оживился он вдруг
весь, как будто на мгновение отрезвев, только что попал на любимую тему, —
для меня…
Деточки, поросяточки вы маленькие,
для меня… даже во
всю мою жизнь не было безобразной женщины, вот мое правило!
Для меня мовешек не существовало: уж одно то, что она женщина, уж это одно половина
всего… да где вам это понять!
Слышно было, что обе они подчинялись во
всем Катерине Ивановне и состояли при ней единственно
для этикета.
Алеша понял с первого взгляда на нее, с первых слов, что
весь трагизм ее положения относительно столь любимого ею человека
для нее вовсе не тайна, что она, может быть, уже знает
все, решительно
все.
— Не только говорил, но это, может быть,
всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь чести и что теперь уже
все равно, — с жаром ответил Алеша, чувствуя
всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце и что в самом деле, может быть, есть выход и спасение
для его брата. — Но разве вы… про эти деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.
Но старшие и опытнейшие из братии стояли на своем, рассуждая, что «кто искренно вошел в эти стены, чтобы спастись,
для тех
все эти послушания и подвиги окажутся несомненно спасительными и принесут им великую пользу; кто же, напротив, тяготится и ропщет, тот
все равно как бы и не инок и напрасно только пришел в монастырь, такому место в миру.
Но Алеше уже и нечего было сообщать братии, ибо
все уже
всё знали: Ракитин, послав за ним монаха, поручил тому, кроме того, «почтительнейше донести и его высокопреподобию отцу Паисию, что имеет до него он, Ракитин, некое дело, но такой важности, что и минуты не смеет отложить
для сообщения ему, за дерзость же свою земно просит простить его».
— То ли еще узрим, то ли еще узрим! — повторили кругом монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил
всех хотя бы до времени вслух о сем не сообщать никому, «пока еще более подтвердится, ибо много в светских легкомыслия, да и случай сей мог произойти естественно», — прибавил он осторожно, как бы
для очистки совести, но почти сам не веруя своей оговорке, что очень хорошо усмотрели и слушавшие.
— Иван ушел, — сказал он вдруг. — Он у Митьки изо
всех сил невесту его отбивает,
для того здесь и живет, — прибавил он злобно и, скривив рот, посмотрел на Алешу.
Так вот я теперь и подкапливаю
все побольше да побольше
для одного себя-с, милый сын мой Алексей Федорович, было бы вам известно, потому что я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам это известно.
— Подождите, милая Катерина Осиповна, я не сказала главного, не сказала окончательного, что решила в эту ночь. Я чувствую, что, может быть, решение мое ужасно —
для меня, но предчувствую, что я уже не переменю его ни за что, ни за что, во
всю жизнь мою, так и будет. Мой милый, мой добрый, мой всегдашний и великодушный советник и глубокий сердцеведец и единственный друг мой, какого я только имею в мире, Иван Федорович, одобряет меня во
всем и хвалит мое решение… Он его знает.
Я обращусь лишь в средство
для его счастия (или как это сказать), в инструмент, в машину
для его счастия, и это на
всю жизнь, на
всю жизнь, и чтоб он видел это впредь
всю жизнь свою!
— В таком случае вот и стул-с, извольте взять место-с. Это в древних комедиях говорили: «Извольте взять место»… — и штабс-капитан быстрым жестом схватил порожний стул (простой мужицкий,
весь деревянный и ничем не обитый) и поставил его чуть не посредине комнаты; затем, схватив другой такой же стул
для себя, сел напротив Алеши, по-прежнему к нему в упор и так, что колени их почти соприкасались вместе.
— Видит Бог, невольно.
Все не говорил, целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал с словоерсами. Это делается высшею силой. Вижу, что интересуетесь современными вопросами. Чем, однако, мог возбудить столь любопытства, ибо живу в обстановке, невозможной
для гостеприимства.
Знаете, Lise, это ужасно как тяжело
для обиженного человека, когда
все на него станут смотреть его благодетелями… я это слышал, мне это старец говорил.
Для чего же с малыим, когда можно просто «с малым» сказать, как
все люди произносят?
— Люблю, Иван. Брат Дмитрий говорит про тебя: Иван — могила. Я говорю про тебя: Иван — загадка. Ты и теперь
для меня загадка, но нечто я уже осмыслил в тебе, и
всего только с сегодняшнего утра!
— Сам понимаешь, значит,
для чего. Другим одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде
всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота.
Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно теперь, как старики
все полезли вдруг практическими вопросами заниматься. Ты из-за чего
все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: «Како веруеши али вовсе не веруеши?» — вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?
— Да, во-первых, хоть
для русизма: русские разговоры на эти темы
все ведутся как глупее нельзя вести. А во-вторых, опять-таки чем глупее, тем ближе к делу. Чем глупее, тем и яснее. Глупость коротка и нехитра, а ум виляет и прячется. Ум подлец, а глупость пряма и честна. Я довел дело до моего отчаяния, и чем глупее я его выставил, тем
для меня же выгоднее.
Ты не знаешь,
для чего я это
все говорю, Алеша?
Ты спросил сейчас,
для чего я это
все: я, видишь ли, любитель и собиратель некоторых фактиков и, веришь ли, записываю и собираю из газет и рассказов, откуда попало, некоторого рода анекдотики, и у меня уже хорошая коллекция.
Вокруг собрана дворня
для назидания, а впереди
всех мать виновного мальчика.
Я клоп и признаю со
всем принижением, что ничего не могу понять,
для чего
все так устроено.
Я хочу быть тут, когда
все вдруг узнают,
для чего
все так было.
И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была
для покупки истины, то я утверждаю заранее, что
вся истина не стоит такой цены.
Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но
для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить
всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
Если бы возможно было помыслить, лишь
для пробы и
для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в книги, и
для этого собрать
всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих,
всю будущую историю мира и человечества, — то думаешь ли ты, что
вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены тебе тогда могучим и умным духом в пустыне?
Без твердого представления себе,
для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его
всё были хлебы.