Неточные совпадения
Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова, столь известного в свое время (
да и теперь
еще у нас припоминаемого) по трагической
и темной кончине своей, приключившейся ровно тринадцать лет назад
и о которой сообщу в своем месте.
Повторю
еще: тут не глупость; большинство этих сумасбродов довольно умно
и хитро, — а именно бестолковость,
да еще какая-то особенная, национальная.
Как именно случилось, что девушка с приданым,
да еще красивая
и, сверх того, из бойких умниц, столь нередких у нас в теперешнее поколение, но появлявшихся уже
и в прошлом, могла выйти замуж за такого ничтожного «мозгляка», как все его тогда называли, объяснять слишком не стану.
—
Да еще же бы нет?
Да я зачем же сюда
и приехал, как не видеть все их здешние обычаи. Я одним только затрудняюсь, именно тем, что я теперь с вами, Федор Павлович…
—
Да и отлично бы было, если б он манкировал, мне приятно, что ли, вся эта ваша мазня,
да еще с вами на придачу? Так к обеду будем, поблагодарите отца игумена, — обратился он к монашку.
Да и как это возможно, чтобы живую душу
да еще родная мать за упокой поминала!
— На тебя глянуть пришла. Я ведь у тебя бывала, аль забыл? Не велика же в тебе память, коли уж меня забыл. Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я пойду его сама повидаю: вот
и вижу тебя,
да какой же ты хворый?
Еще двадцать лет проживешь, право, Бог с тобою!
Да и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать?
— О нет, нет, Бог вас у нас не отнимет, вы проживете
еще долго, долго, — вскричала мамаша. —
Да и чем вы больны? Вы смотрите таким здоровым, веселым, счастливым.
Да выше не могло бы
и быть отчаяния, по крайней мере для преступника русского, ибо русские преступники
еще веруют.
Во многих случаях, казалось бы,
и у нас то же; но в том
и дело, что, кроме установленных судов, есть у нас, сверх того,
еще и церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым
и все
еще дорогим сыном своим, а сверх того, есть
и сохраняется, хотя бы даже только мысленно,
и суд церкви, теперь хотя
и не деятельный, но все же живущий для будущего, хотя бы в мечте,
да и преступником самим несомненно, инстинктом души его, признаваемый.
— Если не может решиться в положительную, то никогда не решится
и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца;
и в этом вся мука его. Но благодарите Творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, «горняя мудрствовати
и горних искати, наше бо жительство на небесех есть». Дай вам Бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас
еще на земле,
и да благословит Бог пути ваши!
— Петр Александрович, как же бы я посмел после того, что случилось! Увлекся, простите, господа, увлекся!
И, кроме того, потрясен!
Да и стыдно. Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого — как у собачки Фидельки. У меня — как у собачки Фидельки. Обробел! Ну как после такого эскапада
да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не могу, извините!
А Грушенька ни тому, ни другому; пока
еще виляет
да обоих дразнит, высматривает, который выгоднее, потому хоть у папаши можно много денег тяпнуть,
да ведь зато он не женится, а пожалуй, так под конец ожидовеет
и запрет кошель.
Сокровеннейшее ощущение его в этот миг можно было бы выразить такими словами: «Ведь уж теперь себя не реабилитируешь, так давай-ка я им
еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь, дескать, вас,
да и только!» Кучеру он велел подождать, а сам скорыми шагами воротился в монастырь
и прямо к игумену.
— Одного тебя,
да еще одну «подлую», в которую влюбился,
да с тем
и пропал.
Да как вы смеете!» Ушла в негодовании страшном, а я ей вслед
еще раз крикнул, что секрет сохранен будет свято
и нерушимо.
Да разве это возможно,
да еще при такой невесте
и на глазах у людей?
— Милый! Молодец! Он кофейку выпьет. Не подогреть ли?
Да нет,
и теперь кипит. Кофе знатный, смердяковский. На кофе
да на кулебяки Смердяков у меня артист,
да на уху
еще, правда. Когда-нибудь на уху приходи, заранее дай знать…
Да постой, постой, ведь я тебе давеча совсем велел сегодня же переселиться с тюфяком
и подушками? Тюфяк-то притащил? хе-хе-хе!..
А коли я именно в тот же самый момент это все
и испробовал
и нарочно уже кричал сей горе: подави сих мучителей, — а та не давила, то как же, скажите, я бы в то время не усомнился,
да еще в такой страшный час смертного великого страха?
Эта тетка, знаешь, сама самовластная, это ведь родная сестра московской той генеральши, она поднимала
еще больше той нос,
да муж был уличен в казнокрадстве, лишился всего,
и имения,
и всего,
и гордая супруга вдруг понизила тон,
да с тех пор
и не поднялась.
— То ли
еще узрим, то ли
еще узрим! — повторили кругом монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил всех хотя бы до времени вслух о сем не сообщать никому, «пока
еще более подтвердится, ибо много в светских легкомыслия,
да и случай сей мог произойти естественно», — прибавил он осторожно, как бы для очистки совести, но почти сам не веруя своей оговорке, что очень хорошо усмотрели
и слушавшие.
—
Да,
и давно
еще сказал. Как ты думаешь: недели с три как сказал. Не зарезать же меня тайком
и он приехал сюда? Для чего-нибудь
да приехал же?
— Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить,
да и теперь
еще не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов
да матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется,
и в наше время не позволено стариков отцов за волосы таскать,
да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме,
да похваляться прийти
и совсем убить — все при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его
и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.
— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его
и без того, как таракана, придавлю. Ничего не говори ему, а то
еще будет надеяться.
Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня все время прятал, за него идет али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
Помощь от кого-нибудь,
да еще такая значительная, ему
и не мечталась даже во сне.
—
Да нет же, нет! Спасением моим клянусь вам, что нет!
И никто не узнает никогда, только мы: я, вы,
да она,
да еще одна дама, ее большой друг…
Если б обрадовался,
да не очень, не показал этого, фасоны бы стал делать, как другие, принимая деньги, кривляться, ну тогда бы
еще мог снести
и принять, а то он уж слишком правдиво обрадовался, а это-то
и обидно.
Это было в самое мрачное время крепостного права,
еще в начале столетия,
и да здравствует освободитель народа!
У нас по монастырям занимались тоже переводами, списыванием
и даже сочинением таких поэм,
да еще когда — в татарщину.
Да и так ли
еще: сколь многие из этих избранников, из могучих, которые могли бы стать избранниками, устали наконец, ожидая тебя,
и понесли
и еще понесут силы духа своего
и жар сердца своего на иную ниву
и кончат тем, что на тебя же
и воздвигнут свободное знамя свое.
В самом деле, это могла быть молодая досада молодой неопытности
и молодого тщеславия, досада на то, что не сумел высказаться,
да еще с таким существом, как Алеша, на которого в сердце его несомненно существовали большие расчеты.
— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй, день
и другой продолжается-с. Раз со мной продолжалось это дня три, упал я с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет опять;
и я все три дня не мог в разум войти. За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так тот льду к темени прикладывал
да еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
— А зачем ему к отцу проходить,
да еще потихоньку, если, как ты сам говоришь, Аграфена Александровна
и совсем не придет, — продолжал Иван Федорович, бледнея от злобы, — сам же ты это говоришь,
да и я все время, тут живя, был уверен, что старик только фантазирует
и что не придет к нему эта тварь. Зачем же Дмитрию врываться к старику, если та не придет? Говори! Я хочу твои мысли знать.
Обещанию же этому,
да и всякому слову отходящего старца, отец Паисий веровал твердо, до того, что если бы видел его
и совсем уже без сознания
и даже без дыхания, но имел бы его обещание, что
еще раз восстанет
и простится с ним, то не поверил бы, может быть,
и самой смерти, все ожидая, что умирающий очнется
и исполнит обетованное.
» Хотел я
и еще продолжать,
да не смог, дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье, какого
и не ощущал никогда во всю жизнь.
—
Да нужно ли? — воскликнул, —
да надо ли? Ведь никто осужден не был, никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер. А за кровь пролиянную я мучениями был наказан.
Да и не поверят мне вовсе, никаким доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли? За кровь пролитую я всю жизнь готов
еще мучиться, только чтобы жену
и детей не поразить. Будет ли справедливо их погубить с собою? Не ошибаемся ли мы? Где тут правда?
Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
Стал я тогда,
еще в офицерском мундире, после поединка моего, говорить про слуг в обществе,
и все-то, помню, на меня дивились: «Что же нам, говорят, посадить слугу на диван
да ему чай подносить?» А я тогда им в ответ: «Почему же
и не так, хотя бы только иногда».
О гордости же сатанинской мыслю так: трудно нам на земле ее
и постичь, а потому сколь легко впасть в ошибку
и приобщиться ей,
да еще полагая, что нечто великое
и прекрасное делаем.
Вот почему
и думаю я, что многие, заслышав тлетворный дух от тела его,
да еще в такой скорости — ибо не прошло
еще и дня со смерти его, были безмерно обрадованы; равно как из преданных старцу
и доселе чтивших его нашлись тотчас же таковые, что были сим событием чуть не оскорблены
и обижены лично.
— Эх, не секрет,
да и сам ты знаешь, — озабоченно проговорила вдруг Грушенька, повернув голову к Ракитину
и отклонясь немного от Алеши, хотя все
еще продолжая сидеть у него на коленях, рукой обняв его шею, — офицер едет, Ракитин, офицер мой едет!
— Часом только разве прежде нашего прибудут,
да и того не будет, часом всего упредят! — поспешно отозвался Андрей. — Я Тимофея
и снарядил, знаю, как поедут. Их езда не наша езда, Дмитрий Федорович, где им до нашего. Часом не потрафят раньше! — с жаром перебил Андрей,
еще не старый ямщик, рыжеватый, сухощавый парень в поддевке
и с армяком на левой руке.
— Готово? Идем! — всполохнулся Митя. —
Еще последнее сказанье
и… Андрею стакан водки на дорогу сейчас!
Да коньяку ему, кроме водки, рюмку! Этот ящик (с пистолетами) мне под сиденье. Прощай, Петр Ильич, не поминай лихом.
—
Да сказывал Тимофей, все господа: из города двое, кто таковы — не знаю, только сказывал Тимофей, двое из здешних господ,
да тех двое, будто бы приезжих, а может,
и еще кто есть, не спросил я его толково. В карты, говорил, стали играть.
— Вот он так всегда жмет, всегда так! — весело отозвалась,
еще робко улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не будет буянить, с ужасным любопытством
и все
еще с беспокойством в него вглядываясь. Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее,
да и вовсе не ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет
и так заговорит.
—
Да еще,
еще бутылку! — закричал Митя хозяину
и, забыв чокнуться с паном, которого так торжественно приглашал выпить с ним мировую, вдруг выпил весь свой стакан один, никого не дождавшись.
— Нет-с, в Смоленской губернии-с. А только ее улан
еще прежде того вывез-с, супругу-то мою-с, будущую-с,
и с пани-маткой,
и с тантой,
и еще с одною родственницей со взрослым сыном, это уж из самой Польши, из самой…
и мне уступил. Это один наш поручик, очень хороший молодой человек. Сначала он сам хотел жениться,
да и не женился, потому что она оказалась хромая…
Но девок всего пришло только три,
да и Марьи
еще не было.
В нужные минуты он ласково
и подобострастно останавливал его
и уговаривал, не давал ему оделять, как «тогда», мужиков «цигарками
и ренским вином»
и, Боже сохрани, деньгами,
и очень негодовал на то, что девки пьют ликер
и едят конфеты: «Вшивость лишь одна, Митрий Федорович, — говорил он, — я их коленком всякую напинаю,
да еще за честь почитать прикажу — вот они какие!» Митя
еще раз вспомянул про Андрея
и велел послать ему пуншу.
Она вырвалась от него из-за занавесок. Митя вышел за ней как пьяный. «
Да пусть же, пусть, что бы теперь ни случилось — за минуту одну весь мир отдам», — промелькнуло в его голове. Грушенька в самом деле выпила залпом
еще стакан шампанского
и очень вдруг охмелела. Она уселась в кресле, на прежнем месте, с блаженною улыбкой. Щеки ее запылали, губы разгорелись, сверкавшие глаза посоловели, страстный взгляд манил. Даже Калганова как будто укусило что-то за сердце,
и он подошел к ней.
— Э, господа, не надо бы мелочи: как, когда
и почему,
и почему именно денег столько, а не столько,
и вся эта гамазня… ведь эдак в трех томах не упишешь,
да еще эпилог потребуется!