Неточные совпадения
Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом «романтическом» поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые препятствия
и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую
и быструю реку
и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию,
и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный
и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе.
Несмотря на то, что семейство
даже довольно скоро примирилось с событием
и выделило беглянке приданое, между супругами началась самая беспорядочная жизнь
и вечные сцены.
Главное, ему как будто приятно было
и даже льстило разыгрывать пред всеми свою смешную роль обиженного супруга
и с прикрасами
даже расписывать подробности о своей обиде.
Многие
даже прибавляли, что он рад явиться в подновленном виде шута
и что нарочно, для усиления смеха, делает вид, что не замечает своего комического положения.
Федор Павлович узнал о смерти своей супруги пьяный; говорят, побежал по улице
и начал кричать, в радости воздевая руки к небу: «Ныне отпущаеши», а по другим — плакал навзрыд как маленький ребенок,
и до того, что, говорят, жалко
даже было смотреть на него, несмотря на все к нему отвращение.
В большинстве случаев люди,
даже злодеи, гораздо наивнее
и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем.
Превосходное имение его находилось сейчас же на выезде из нашего городка
и граничило с землей нашего знаменитого монастыря, с которым Петр Александрович, еще в самых молодых летах, как только получил наследство, мигом начал нескончаемый процесс за право каких-то ловель в реке или порубок в лесу, доподлинно не знаю, но начать процесс с «клерикалами» почел
даже своею гражданскою
и просвещенною обязанностью.
Услышав все про Аделаиду Ивановну, которую, разумеется, помнил
и когда-то
даже заметил,
и узнав, что остался Митя, он, несмотря на все молодое негодование свое
и презрение к Федору Павловичу, в это дело ввязался.
Он долго потом рассказывал, в виде характерной черты, что когда он заговорил с Федором Павловичем о Мите, то тот некоторое время имел вид совершенно не понимающего, о каком таком ребенке идет дело,
и даже как бы удивился, что у него есть где-то в доме маленький сын.
Но действительно Федор Павлович всю жизнь свою любил представляться, вдруг проиграть пред вами какую-нибудь неожиданную роль,
и, главное, безо всякой иногда надобности,
даже в прямой ущерб себе, как в настоящем, например, случае.
Черта эта, впрочем, свойственна чрезвычайно многим людям,
и даже весьма умным, не то что Федору Павловичу.
Петр Александрович повел дело горячо
и даже назначен был (купно с Федором Павловичем) в опекуны ребенку, потому что все же после матери оставалось именьице — дом
и поместье.
Вот это
и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками,
и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что
и сосчитать
даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще
даже сам должен ему; что по таким-то
и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то
и тогда пожелал вступить, он
и права не имеет требовать ничего более,
и проч.,
и проч.
Очень, очень может быть, что
и она
даже не пошла бы за него ни за что, если б узнала о нем своевременно побольше подробностей.
Не взяв же никакого вознаграждения, Федор Павлович с супругой не церемонился
и, пользуясь тем, что она, так сказать, пред ним «виновата»
и что он ее почти «с петли снял», пользуясь, кроме того, ее феноменальным смирением
и безответностью,
даже попрал ногами самые обыкновенные брачные приличия.
Как характерную черту сообщу, что слуга Григорий, мрачный, глупый
и упрямый резонер, ненавидевший прежнюю барыню Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни, защищал
и бранился за нее с Федором Павловичем почти непозволительным для слуги образом, а однажды так
даже разогнал оргию
и всех наехавших безобразниц силой.
Познакомившись с редакциями, Иван Федорович все время потом не разрывал связей с ними
и в последние свои годы в университете стал печатать весьма талантливые разборы книг на разные специальные темы, так что
даже стал в литературных кружках известен.
И вдруг рядом с ними не только гражданственники, но
даже сами атеисты принялись
и с своей стороны аплодировать.
Последнее
даже особенно удивило не только меня, но
и многих других.
Пить вино
и развратничать он не любит, а между тем старик
и обойтись без него не может, до того ужились!» Это была правда; молодой человек имел
даже видимое влияние на старика; тот почти начал его иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно
и даже злобно подчас своенравен;
даже вести себя начал иногда приличнее…
Тем не менее
даже тогда, когда я уже знал
и про это особенное обстоятельство, мне Иван Федорович все казался загадочным, а приезд его к нам все-таки необъяснимым.
Прибавлю еще, что Иван Федорович имел тогда вид посредника
и примирителя между отцом
и затеявшим тогда большую ссору
и даже формальный иск на отца старшим братом своим, Дмитрием Федоровичем.
Впрочем, я не спорю, что был он
и тогда уже очень странен, начав
даже с колыбели.
В детстве
и юности он был мало экспансивен
и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой нелюдимости, вовсе
даже напротив, а от чего-то другого, от какой-то как бы внутренней заботы, собственно личной, до других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за нее как бы забывал других.
Мало того, в этом смысле он до того дошел, что его никто не мог ни удивить, ни испугать,
и это
даже в самой ранней своей молодости.
Да
и все этого юношу любили, где бы он ни появился,
и это с самых детских
даже лет его.
Он редко бывал резв,
даже редко весел, но все, взглянув на него, тотчас видели, что это вовсе не от какой-нибудь в нем угрюмости, что, напротив, он ровен
и ясен.
Была в нем одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего
и даже до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело.
Нравственного разврата тут, пожалуй, еще нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть наружный,
и он-то считается у них нередко чем-то
даже деликатным, тонким, молодецким
и достойным подражания.
Характерная тоже,
и даже очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет.
Проезд стоил очень недорого,
и дамы не позволили ему заложить свои часы — подарок семейства благодетеля пред отъездом за границу, а роскошно снабдили его средствами,
даже новым платьем
и бельем.
Он
даже сам признался было тогда, что затем только
и приехал.
Познакомился он сначала, по его собственным словам, «со многими жидами, жидками, жидишками
и жиденятами», а кончил тем, что под конец
даже не только у жидов, но «
и у евреев был принят».
Безобразничать с женским полом любил не то что по-прежнему, а
даже как бы
и отвратительнее.
В самое же последнее время он как-то обрюзг, как-то стал терять ровность, самоотчетность, впал
даже в какое-то легкомыслие, начинал одно
и кончал другим, как-то раскидывался
и все чаще
и чаще напивался пьян,
и если бы не все тот же лакей Григорий, тоже порядочно к тому времени состарившийся
и смотревший за ним иногда вроде почти гувернера, то, может быть, Федор Павлович
и не прожил бы без особых хлопот.
Он свел его на наше городское кладбище
и там, в дальнем уголке, указал ему чугунную недорогую, но опрятную плиту, на которой была
даже надпись с именем, званием, летами
и годом смерти покойницы, а внизу было
даже начертано нечто вроде четырехстишия из старинных, общеупотребительных на могилах среднего люда кладбищенских стихов.
С тех пор, может быть
даже во весь год,
и не бывал на кладбище.
И он
даже расхныкался. Он был сентиментален. Он был зол
и сентиментален.
Он был в то время
даже очень красив собою, строен, средневысокого роста, темно-рус, с правильным, хотя несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темно-серыми широко расставленными глазами, весьма задумчивый
и по-видимому весьма спокойный.
Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно потому, что желал уверовать
и, может быть, уже веровал вполне, в тайнике существа своего,
даже еще тогда, когда произносил: «Не поверю, пока не увижу».
Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее
и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига,
даже жизнью.
Алеше казалось
даже странным
и невозможным жить по-прежнему.
И во-первых, люди специальные
и компетентные утверждают, что старцы
и старчество появились у нас, по нашим русским монастырям, весьма лишь недавно,
даже нет
и ста лет, тогда как на всем православном Востоке, особенно на Синае
и на Афоне, существуют далеко уже за тысячу лет.
Возрождено же оно у нас опять с конца прошлого столетия одним из великих подвижников (как называют его) Паисием Величковским
и учениками его, но
и доселе,
даже через сто почти лет, существует весьма еще не во многих монастырях
и даже подвергалось иногда почти что гонениям, как неслыханное по России новшество.
Вопрос для нашего монастыря был важный, так как монастырь наш ничем особенно не был до тех пор знаменит: в нем не было ни мощей святых угодников, ни явленных чудотворных икон, не было
даже славных преданий, связанных с нашею историей, не числилось за ним исторических подвигов
и заслуг отечеству.
И наконец лишь узнали, что этот святой страстотерпец нарушил послушание
и ушел от своего старца, а потому без разрешения старца не мог быть
и прощен,
даже несмотря на свои великие подвиги.
Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе столь многие годы всех приходивших к нему исповедовать сердце свое
и жаждавших от него совета
и врачебного слова, до того много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно
и даже какого рода мучение терзает его совесть,
и удивлял, смущал
и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово.
Но все-таки огромное большинство держало уже несомненно сторону старца Зосимы, а из них очень многие
даже любили его всем сердцем, горячо
и искренно; некоторые же были привязаны к нему почти фанатически.
Такие прямо говорили, не совсем, впрочем, вслух, что он святой, что в этом нет уже
и сомнения,
и, предвидя близкую кончину его, ожидали немедленных
даже чудес
и великой славы в самом ближайшем будущем от почившего монастырю.
Знал Алеша, что так именно
и чувствует
и даже рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно
и есть этот самый святой, этот хранитель Божьей правды в глазах народа, — в этом он не сомневался нисколько
и сам вместе с этими плачущими мужиками
и больными их бабами, протягивающими старцу детей своих.