Неточные совпадения
—
Слушайте, Степан Трофимович, во всем ученом
я, конечно, пред вами невежда, но
я ехала сюда и много о вас думала.
Я пришла к одному убеждению.
— Так
я и знала! Знай, Дарья, что
я никогда не усомнюсь в тебе. Теперь сиди и
слушай. Перейди на этот стул, садись напротив,
я хочу всю тебя видеть. Вот так.
Слушай, — хочешь замуж?
— А ты мети, пятнадцать раз в день мети! Дрянная у вас зала (когда вышли в залу). Затворите крепче двери, она станет подслушивать. Непременно надо обои переменить.
Я ведь вам присылала обойщика с образчиками, что же вы не выбрали? Садитесь и
слушайте. Садитесь же, наконец, прошу вас. Куда же вы? Куда же вы? Куда же вы!
Хотя
я терпеть его не мог, но сознаюсь, что у него был дар заставить себя
слушать, и особенно когда он очень на что-нибудь злился.
Вы вот про сплетни, а разве
я это кричу, когда уж весь город стучит, а
я только
слушаю да поддакиваю; поддакивать-то не запрещено-с.
— Да и
я хочу верить, что вздор, и с прискорбием
слушаю, потому что, как хотите, наиблагороднейшая девушка замешана, во-первых, в семистах рублях, а во-вторых, в очевидных интимностях с Николаем Всеволодовичем. Да ведь его превосходительству что стоит девушку благороднейшую осрамить или чужую жену обесславить, подобно тому как тогда со
мной казус вышел-с? Подвернется им полный великодушия человек, они и заставят его прикрыть своим честным именем чужие грехи. Так точно и
я ведь вынес-с;
я про себя говорю-с…
Я простил ей ее хохот,
я видел, с каким лицом она
слушала, и се Maurice…
я бы не желал быть в его теперешней роли, brave homme tout de même, но несколько застенчив; впрочем, бог с ним…
Секреты ее стали для
меня вдруг чем-то священным, и если бы даже
мне стали открывать их теперь, то
я бы, кажется, заткнул уши и не захотел
слушать ничего дальше.
Это ничего, что
я громко говорю; тех, которые не с нею говорят, она тотчас же перестает
слушать и тотчас же бросается мечтать про себя; именно бросается.
Ну, а монашек стал
мне тут же говорить поучение, да так это ласково и смиренно говорил и с таким, надо быть, умом; сижу
я и
слушаю.
— Ах, ты всё про лакея моего! — засмеялась вдруг Марья Тимофеевна. — Боишься! Ну, прощайте, добрые гости; а
послушай одну минутку, что
я скажу. Давеча пришел это сюда этот Нилыч с Филипповым, с хозяином, рыжая бородища, а мой-то на ту пору на
меня налетел. Как хозяин-то схватит его, как дернет по комнате, а мой-то кричит: «Не виноват, за чужую вину терплю!» Так, веришь ли, все мы как были, так и покатились со смеху…
—
Послушайте, Шатов, что же
мне теперь заключить изо всего этого?
— Какая правда наружу вышла в эту неделю?
Слушай, Прасковья Ивановна, не раздражай ты
меня, объяснись сию минуту, прошу тебя честью: какая правда наружу вышла и что ты под этим подразумеваешь?
— Лиза, ехать пора, — брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и приподнялась с места. — Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в испуге, сама себя обозвала дурой. Когда говорила Дарья Павловна, она уже
слушала с высокомерною склад-кой на губах. Но всего более поразил
меня вид Лизаветы Николаевны с тех пор, как вошла Дарья Павловна: в ее глазах засверкали ненависть и презрение, слишком уж нескрываемые.
— Сударыня, — не
слушал капитан, —
я, может быть, желал бы называться Эрнестом, а между тем принужден носить грубое имя Игната, — почему это, как вы думаете?
Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем
я только Лебядкин, от лебедя, — почему это?
Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра природы, не более!
—
Я слышал, что вы имели здесь некоторое влияние на Марью Тимофеевну и что она любила вас видеть и
слушать. Так ли это?
—
Я не про то… Вы говорите так спокойно… но продолжайте!
Послушайте, вас ведь не силой принудили к этому браку, ведь нет?
— А! Так
я и думал!
Слушайте!
— Если
я уж остался на полчаса, — внушительно и серьезно промолвил он, — тогда как
мне время так дорого, то поверьте, что намерен
слушать вас по крайней мере с интересом и… и убежден, что услышу от вас много нового.
Я не боялся окарикатурить великую мысль прикосновением моим, потому что Ставрогин
слушал меня…
— Знаю, что не можете, и знаю, что не лжете.
Слушайте,
я всё поправить могу:
я достану вам зайца!
— Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли различие зла и добра, потому что перестали свой народ узнавать. Идет новое поколение, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе ни вы, ни Верховенские, сын и отец, ни
я, потому что
я тоже барич,
я, сын вашего крепостного лакея Пашки…
Слушайте, добудьте бога трудом; вся суть в этом, или исчезнете, как подлая плесень; трудом добудьте.
—
Мне налево, тебе направо; мост кончен.
Слушай, Федор,
я люблю, чтобы мое слово понимали раз навсегда: не дам тебе ни копейки, вперед
мне ни на мосту и нигде не встречайся, нужды в тебе не имею и не буду иметь, а если ты не послушаешься — свяжу и в полицию. Марш!
Удостоивали же вы
меня тогда
слушать, читали строфы…
— Многого
я вовсе не знал, — сказал он, — разумеется, с вами всё могло случиться…
Слушайте, — сказал он, подумав, — если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал и что вы только
меня попугать доносом собирались, полагая, что
я тоже скомпрометирован, и чтобы с
меня таким образом больше денег взыскать… Понимаете?
— Боюсь только, нет ли тут чего с егостороны, — продолжала она, не отвечая на вопрос, даже вовсе его не расслышав. — Опять-таки не мог же он сойтись с такими людишками. Графиня съесть
меня рада, хоть и в карету с собой посадила. Все в заговоре — неужто и он? Неужто и он изменил? (Подбородок и губы ее задрожали.)
Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?
— Для чего он щадит
меня? — бесновался Гаганов, не
слушая. —
Я презираю его пощаду…
Я плюю…
Я…
—
Слушай, старик, — проговорил он, как бы вдруг решаясь, — стереги ее сегодня весь день и, если заметишь, что она идет ко
мне, тотчас же останови и передай ей, что несколько дней по крайней мере
я ее принять не могу… что
я так ее сам прошу… а когда придет время, сам позову, — слышишь?
—
Слушайте, Даша,
я теперь всё вижу привидения. Один бесенок предлагал
мне вчера на мосту зарезать Лебядкина и Марью Тимофеевну, чтобы порешить с моим законным браком, и концы чтобы в воду. Задатку просил три целковых, но дал ясно знать, что вся операция стоить будет не меньше как полторы тысячи. Вот это так расчетливый бес! Бухгалтер! Ха-ха!
—
Слушайте! — вскричал он ей вслед, с злобною, искривленною улыбкой. — Если… ну там, одним словом, если…понимаете, ну, если бы даже и в лавочку, и потом
я бы вас кликнул, — пришли бы вы после-то лавочки?
— То есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но, уж само собою, ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то,
я думаю, хочется, — ухмыльнулся он, — у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но
послушай, однако, надо, чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история, что ли? Ты
мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.
Послушайте, — обратился он ко
мне опять, — он рубля на
меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет
меня не знал совсем, потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо
мне сердцем всю жизнь, и ломается предо
мной, как актер.
— Но он черт знает что говорит, — возражал фон Лембке. —
Я не могу относиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает, что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем удержать от восстания. Представь мою роль, когда
я принужден при всех это
слушать.
— Прошу вас, вы сделаете
мне большое удовольствие.
Слушайте, Маврикий Николаевич, — начала она вдруг настойчивою, упрямою, горячею скороговоркой, — непременно станьте,
я хочу непременно видеть, как вы будете стоять. Если не станете — и не приходите ко
мне. Непременно хочу, непременно хочу!..
— Эх! — махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопрошателя, — ну,
слушайте,
я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то есть ровнешенько ничего, черт возьми, понимаете, что значит ничего?..
Слушайте,
мне Шатова отдайте, а там черт дери их всех остальных, даже с Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится.
— Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, хе-хе! осторожный человек! — весело заметил вдруг Петр Степанович. —
Слушайте, отец родной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому
я в моем стиле и говорил.
Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь.
Мне, может, ваш характер надо было распознать.
— И многие прокламации, — продолжал Блюм, не
слушая замечаний. — Мы кончим тем, что непременно нападем на след настоящих здешних прокламаций. Этот молодой Верховенский
мне весьма и весьма подозрителен.
—
Я сейчас у Кармазинова завтракал, — заметил гость, — потом
слушал, как он говорил, и вспотел, а сюда бежал — тоже вспотел, смерть хочется пить.
— Да, всю ночь. Он вас очень ругает.
Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай. Очень
слушал; даже очень, всю ночь.
— Нет, уж
я вас
послушаю.
— Вот все они так! — стукнул майор кулаком по столу, обращаясь к сидевшему напротив Ставрогину. — Нет-с, позвольте,
я либерализм и современность люблю и люблю
послушать умные разговоры, но, предупреждаю, — от мужчин. Но от женщин, но вот от современных этих разлетаек — нет-с, это боль моя! Ты не вертись! — крикнул он студентке, которая порывалась со стула. — Нет,
я тоже слова прошу,
я обижен-с.
— Ничего, продолжайте,
я не
слушаю, — крикнул Верховенский, наливая себе рюмку.
—
Я предлагаю вотировать, насколько отчаяние Шигалева касается общего дела, а с тем вместе, стоит ли
слушать его, или нет? — весело решил офицер.
—
Слушайте,
я вам завтра же приведу Лизавету Николаевну, хотите? Нет? Что же вы не отвечаете? Скажите, чего вы хотите,
я сделаю.
Слушайте:
я вам отдам Шатова, хотите?
— Ну зачем вам Шатов? Зачем? — задыхающейся скороговоркой продолжал исступленный, поминутно забегая вперед и хватаясь за локоть Ставрогина, вероятно и не замечая того. —
Слушайте:
я вам отдам его, помиримтесь. Ваш счет велик, но… помиримтесь!
— Помиримтесь! — прошептал он еще раз. —
Слушайте, у
меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен, но
я с вами помирюсь.
—
Слушайте, мы сделаем смуту, — бормотал тот быстро и почти как в бреду. — Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. Всего только десять таких же кучек по России, и
я неуловим.
— Довольно!
Слушайте,
я бросил папу! К черту шигалевщину! К черту папу! Нужно злобу дня, а не шигалевщину, потому что шигалевщина ювелирская вещь. Это идеал, это в будущем. Шигалев ювелир и глуп, как всякий филантроп. Нужна черная работа, а Шигалев презирает черную работу.
Слушайте: папа будет на Западе, а у нас, у нас будете вы!
Слушайте,
я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш.