Неточные совпадения
Mais, ma bonne amie,
положим,
я ошибусь, но ведь имею же
я мое всечеловеческое, всегдашнее, верховное право свободной совести?
А
я ему (всё под тем же вчерашним влиянием и уже после разговора с Алексеем Нилычем): а что, говорю, капитан, как вы
полагаете с своей стороны, помешан ваш премудрый змий или нет?
Я пожал было плечами, но Шатов вдруг воротился, прямо подошел к столу и
положил взятый им сверток газет...
Один бог знает глубину сердец, но
полагаю, что Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием приостановилась теперь в самых соборных вратах, зная, что мимо должна сейчас же пройти губернаторша, а затем и все, и «пусть сама увидит, как
мне всё равно, что бы она там ни подумала и что бы ни сострила еще насчет тщеславия моей благотворительности.
— Если вы, тетя,
меня не возьмете, то
я за вашею каретой побегу и закричу, — быстро и отчаянно прошептала она совсем на ухо Варваре Петровне; хорошо еще, что никто не слыхал. Варвара Петровна даже на шаг отшатнулась и пронзительным взглядом посмотрела на сумасшедшую девушку. Этот взгляд всё решил: она непременно
положила взять с собой Лизу!
— Этому надо
положить конец, — вырвалось у ней. — Хорошо,
я с удовольствием беру тебя, Лиза, — тотчас же громко прибавила она, — разумеется, если Юлия Михайловна согласится тебя отпустить, — с открытым видом и с прямодушным достоинством повернулась она прямо к губернаторше.
Что же, вы думаете, он ему ответил: «Вы
полагаете, господин Кириллов, что
я смеюсь над нею; разуверьтесь,
я в самом деле ее уважаю, потому что она всех нас лучше».
— Это,
положим, не совсем так, но скажите, неужели Nicolas, чтобы погасить эту мечту в этом несчастном организме (для чего Варвара Петровна тут употребила слово «организм»,
я не мог понять), неужели он должен был сам над нею смеяться и с нею обращаться, как другие чиновники? Неужели вы отвергаете то высокое сострадание, ту благородную дрожь всего организма, с которою Nicolas вдруг строго отвечает Кириллову: «
Я не смеюсь над нею». Высокий, святой ответ!
— Мама, мама, милая ма, вы не пугайтесь, если
я в самом деле обе ноги сломаю; со
мной это так может случиться, сами же говорите, что
я каждый день скачу верхом сломя голову. Маврикий Николаевич, будете
меня водить хромую? — захохотала она опять. — Если это случится,
я никому не дам себя водить, кроме вас, смело рассчитывайте. Ну,
положим, что
я только одну ногу сломаю… Ну будьте же любезны, скажите, что почтете за счастье.
Во-первых, просит у
меня прощения; ну,
положим, это в их нравах…
Ты, пожалуйства, не обижайся, Степан Трофимович, черта времени,
я широко смотрю и не осуждаю, и это,
положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но опять-таки главное в том, что главного-то не понимаю.
Вы не сказали бы: «вы умны», ну и
положим;
я всё допускаю.
— Не выкидывайте, зачем? — остановил Николай Всеволодович. — Он денег стоит, а завтра люди начнут говорить, что у Шатова под окном валяются револьверы.
Положите опять, вот так, садитесь. Скажите, зачем вы точно каетесь предо
мной в вашей мысли, что
я приду вас убить?
Я и теперь не мириться пришел, а говорить о необходимом. Разъясните
мне, во-первых, вы
меня ударили не за связь мою с вашею женой?
— Многого
я вовсе не знал, — сказал он, — разумеется, с вами всё могло случиться… Слушайте, — сказал он, подумав, — если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал и что вы только
меня попугать доносом собирались,
полагая, что
я тоже скомпрометирован, и чтобы с
меня таким образом больше денег взыскать… Понимаете?
— А
я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере вышел из этих официальностей…
Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге; как вас тут распознаешь? — с некоторым даже достоинством произнес Петр Степанович. — Вот вам кстати и ваш роман, —
положил он на стол большую, вескую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутую синею бумагой.
Я эту всю жалкую кучку
полагаю человек в девять — в десять.
Мне лишь нравятся старые формы,
положим по малодушию; нужно же как-нибудь дожить век.
— Вы давно уже
положили лишить себя жизни… то есть у вас такая была идея. Так, что ли,
я выразился? Нет ли какой ошибки?
— Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б
я вам предложил? — брякнул вдруг Верховенский и
положил ножницы на стол.
— Vous me mettez avec ces gens-là! [Вы
меня ставите на одну доску с этими людьми! (фр.)] Неужто вы
полагаете, что
я могу быть с этими подлецами, с подметчиками, с моим сынком Петром Степановичем, avec ces esprits-forts de la lâcheté! [с этими вольнодумцами от подлости! (фр.)] О боже!
«А впрочем, похвалите, похвалите,
я ведь это ужасно люблю;
я ведь это только так говорю, что
кладу перо; подождите,
я еще вам триста раз надоем, читать устанете…»
Я же лишь
полагаю в собственном моем мнении, что у Петра Степановича могли быть где-нибудь дела и кроме нашего города, так что он действительно мог получать уведомления.
—
Я меньшего и не ждал от вас, Эркель. Если вы догадались, что
я в Петербург, то могли понять, что не мог же
я сказать им вчера, в тот момент, что так далеко уезжаю, чтобы не испугать. Вы видели сами, каковы они были. Но вы понимаете, что
я для дела, для главного и важного дела, для общего дела, а не для того, чтоб улизнуть, как
полагает какой-нибудь Липутин.
— Благодарю вас, Эркель… Ай, вы
мне больной палец тронули (Эркель неловко пожал ему руку; больной палец был приглядно перевязан черною тафтой). — Но
я вам положительно говорю еще раз, что в Петербург
я только пронюхать и даже, может быть, всего только сутки, и тотчас обратно сюда. Воротясь,
я для виду поселюсь в деревне у Гаганова. Если они
полагают в чем-нибудь опасность, то
я первый во главе пойду разделить ее. Если же и замедлю в Петербурге, то в тот же миг дам вам знать… известным путем, а вы им.
Неточные совпадения
— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко
мне. От
меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени
положит свою резолюцию, и дело будет сделано.
Да накупи
я всех этих, которые вымерли, пока еще не подавали новых ревизских сказок, приобрети их,
положим, тысячу, да,
положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу!
— Да сделай ты
мне свиной сычуг.
Положи в середку кусочек льду, чтобы он взбухнул хорошенько. Да чтобы к осетру обкладка, гарнир-то, гарнир-то чтобы был побогаче! Обложи его раками, да поджаренной маленькой рыбкой, да проложи фаршецом из снеточков, да подбавь мелкой сечки, хренку, да груздочков, да репушки, да морковки, да бобков, да нет ли еще там какого коренья?
— Что ж могу
я сделать?
Я должен воевать с законом.
Положим, если бы
я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он ни за что не отступит.
— Позвольте, почтеннейший, вновь обратить вас к предмету прекращенного разговора.
Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться… [Далее в рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь в разговоре Костанжогло с Чичиковым пропуск. Должно
полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева».]