Неточные совпадения
В одном сатирическом английском романе прошлого столетия некто Гулливер, возвратясь из страны лилипутов,
где люди были всего в какие-нибудь два вершка росту, до
того приучился считать себя между ними великаном, что, и ходя по улицам Лондона, невольно кричал прохожим и экипажам, чтоб они пред ним сворачивали и остерегались, чтоб он как-нибудь их не раздавил, воображая, что он всё еще великан, а они маленькие.
Что касается до сына Степана Трофимовича,
то он видел его всего два раза в своей жизни, в первый раз, когда
тот родился, и во второй — недавно в Петербурге,
где молодой человек готовился поступить в университет.
Когда, к весне, Nicolas совсем уже выздоровел и, без всякого возражения, согласился на предложение мамаши съездить в Италию,
то она же и упросила его сделать всем у нас прощальные визиты и при этом, сколько возможно и
где надо, извиниться.
Несмотря на полную выдержку и совершенное знание хороших манер, он до
того, говорят, самолюбив, до такой истерики, что никак не может скрыть своей авторской раздражительности даже и в
тех кругах общества,
где мало интересуются литературой.
— Всё это глупо, Липутин, — проговорил наконец господин Кириллов с некоторым достоинством. — Если я нечаянно сказал вам несколько пунктов, а вы подхватили,
то как хотите. Но вы не имеете права, потому что я никогда никому не говорю. Я презираю чтобы говорить… Если есть убеждения,
то для меня ясно… а это вы глупо сделали. Я не рассуждаю об
тех пунктах,
где совсем кончено. Я терпеть не могу рассуждать. Я никогда не хочу рассуждать…
Я нашел Лизу уже не в
той большой зале,
где мы сидели, а в ближайшей приемной комнате. В
ту залу, в которой остался теперь Маврикий Николаевич один, дверь была притворена наглухо.
—
Где вы живете? Неужели никто, наконец, не знает,
где она живет? — снова нетерпеливо оглянулась кругом Варвара Петровна. Но прежней кучки уже не было; виднелись всё знакомые, светские лица, разглядывавшие сцену, одни с строгим удивлением, другие с лукавым любопытством и в
то же время с невинною жаждой скандальчика, а третьи начинали даже посмеиваться.
— Живет в
том доме,
где я… с братом… офицер один.
Можете представить, что когда уехал тогда Николай Всеволодович (я начинаю с
того именно места,
где остановился, Варвара Петровна), этот господин, вот этот самый господин Лебядкин мигом вообразил себя вправе распорядиться пенсионом, назначенным его сестрице, без остатка; и распорядился.
Он употребляет сперва все усилия, чтобы разыскать,
где скрывают от него оброчную статью,
то есть сестрицу, недавно только достигает цели, берет ее из монастыря, предъявив какое-то на нее право, и привозит ее прямо сюда.
Таким образом, вы видите ясно, maman, что не вам у меня прощения просить и что если есть тут где-нибудь сумасшествие,
то, конечно, прежде всего с моей стороны, и, значит, в конце концов я все-таки помешанный, — надо же поддержать свою здешнюю репутацию…
О господи! да я уж
тем только была счастлива, все пять лет, что сокол мой где-то там, за горами, живет и летает, на солнце взирает…
Он опомнился лишь на мосту, как раз на самом
том месте,
где давеча ему встретился Федька;
тот же самый Федька ждал его тут и теперь и, завидев его, снял фуражку, весело оскалил зубы и тотчас же начал о чем-то бойко и весело растабарывать.
Потому капитан Лебядкин (своими ушами слышал-с) всегда на вас оченно надеялись в пьяном виде-с, и нет здесь такого трактирного заведения, даже последнего кабака,
где бы они не объявляли о
том в сем самом виде-с.
— Все.
То есть, конечно,
где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем… А знаешь, старик, я думаю, у вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я, конечно, говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на «чужих грехах», как шута для потехи, за деньги.
Всё еще не решались,
где устроить вечерний бал: в огромном ли доме предводительши, который
та уступала для этого дня, или у Варвары Петровны в Скворешниках?
Юлия Михайловна, как передавали мне, выразилась потом, что с этого зловещего утра она стала замечать в своем супруге
то странное уныние, которое не прекращалось у него потом вплоть до самого выезда, два месяца
тому назад, по болезни, из нашего города и, кажется, сопровождает его теперь и в Швейцарии,
где он продолжает отдыхать после краткого своего поприща в нашей губернии.
Приехав три дня
тому назад в город, он к родственнице не явился, остановился в гостинице и пошел прямо в клуб — в надежде отыскать где-нибудь в задней комнате какого-нибудь заезжего банкомета или по крайней мере стуколку.
— Может быть. Но во всяком случае, останусь ли я побежденным, или победителем, я в
тот же вечер возьму мою суму, нищенскую суму мою, оставлю все мои пожитки, все подарки ваши, все пенсионы и обещания будущих благ и уйду пешком, чтобы кончить жизнь у купца гувернером либо умереть где-нибудь с голоду под забором. Я сказал. Alea jacta est! [Жребий брошен! (лат.)]
— Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, — почти величаво заключил Лембке, — позвольте, однако же, если б один,
то как мог он их разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в X—й губернии и… и, наконец, главнейшее,
где взял?
Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо тудамахнуть,
то есть туда,
где первоначальные объяснения давал; и уж если б я старался из-за финансов али там из-за выгоды,
то, уж конечно, вышел бы с моей стороны нерасчет, потому что благодарны-то будут теперь вам, а не мне.
Андрей Антонович всю жизнь питал к нему самое трогательное сочувствие и везде,
где только мог, по мере собственных своих успехов по службе, выдвигал его на подчиненное, подведомственное ему местечко; но
тому нигде не везло.
Я уже потому убежден в успехе этой таинственной пропаганды, что Россия есть теперь по преимуществу
то место в целом мире,
где всё что угодно может произойти без малейшего отпору.
Я почти положительно знаю, что вот с этого-то рокового утра и начались первые явные следы
того состояния, которое и привело, говорят, бедного Андрея Антоновича в
то известное особое заведение в Швейцарии,
где он будто бы теперь собирается с новыми силами.
Был уже одиннадцатый час, когда я достиг подъезда дома предводительши,
где та же давешняя Белая зала, в которой происходило чтение, уже была, несмотря на малый срок, прибрана и приготовлена служить главною танцевальною залой, как предполагалось, для всего города.
Наконец началась и «кадриль литературы». В городе в последнее время, чуть только начинался где-нибудь разговор о предстоящем бале, непременно сейчас же сводили на эту «кадриль литературы», и так как никто не мог представить, что это такое,
то и возбуждала она непомерное любопытство. Опаснее ничего не могло быть для успеха, и — каково же было разочарование!
Не помню только,
где впервые раздался этот ужасный крик: в залах ли, или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед за
тем наступила такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшейся на бал публики были из Заречья — владетели тамошних деревянных домов или их обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы. Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех совершенно разных местах, — это-то и испугало.
Я уже был в другой части Заречья, далеко от
того места,
где упал Лембке, и тут в толпе услышал очень странные разговоры.
Слушайте же, слушайте: оба пьют, сочиняют стихи, из которых половина липутинских;
тот его одевает во фрак, меня между
тем уверяет, что уже отправил с утра, а его бережет где-то в задней каморке, чтобы выпихнуть на эстраду.
Но, к несчастью, оказывается, что
тот уже утром эти двести рублей тоже из кармана вынимал, хвастался и показывал
где не следует.
— Ну, а если вы с ним хотите,
то я, пожалуй, вас еще немного проведу и укажу его,
где сидит, а сам уж слуга покорный; я к нему не хочу теперь подходить.
Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он состоял в
том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии, в
то уединенное место,
где она закопана, завтра, в начале ночи, и — «уж там и распорядиться». Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно
те настоящие двусмысленные отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже известно читателю.
— Смею вас уверить, что вы берете лишнее. Если вы протаскали меня целый лишний час по здешним грязным улицам,
то виноваты вы же, потому что сами, стало быть, не знали,
где эта глупая улица и этот дурацкий дом. Извольте принять ваши тридцать копеек и убедиться, что ничего больше не получите.
Разве не он поссорил вас с
тем семейством,
где вы были в гувернантках, с эгоистическою целью на вас жениться?
— Что ж, каждый ищет
где лучше. Рыба…
то есть каждый ищет своего рода комфорта; вот и всё. Чрезвычайно давно известно.
Не зажигая огня, поспешно воротился он вверх, и только лишь около шкафа, на
том самом месте,
где он бил револьвером укусившего его Кириллова, вдруг вспомнил про свой укушенный палец и в
то же мгновение ощутил в нем почти невыносимую боль.
О,
где те друзья, которых я оскорблял моею дружбой всю мою жизнь?
— Да что ты мне всё aimais да aimais! Довольно! — вскочила она опять. — И если вы теперь сейчас не заснете,
то я… Вам нужен покой; спать, сейчас спать, закройте глаза. Ах, боже мой, он, может быть, завтракать хочет! Что вы едите? Что он ест? Ах, боже мой,
где та?
Где она?
Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в
то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего…
Та никак не могла ее успокоить и, чуть лишь стало светать, побежала за самой Ариной Прохоровной, уверив больную, что
та знает,
где ее муж и когда он воротится.
Толкаченко, арестованный где-то в уезде, дней десять спустя после своего бегства, ведет себя несравненно учтивее, не лжет, не виляет, говорит всё, что знает, себя не оправдывает, винится со всею скромностию, но тоже наклонен покраснобайничать; много и с охотою говорит, а когда дело дойдет до знания народа и революционных (?) его элементов,
то даже позирует и жаждет эффекта.