Неточные совпадения
Ни одного
вопроса о Дроздовых и о жизни
с Дроздовыми.
Она решительно не хотела объясняться и ушла видимо расстроенная. Кажется, чрезмерная готовность Степана Трофимовича поразила ее. Увы, он решительно не понимал своего положения, и
вопрос еще не представился ему
с некоторых других точек зрения. Напротив, явился какой-то новый тон, что-то победоносное и легкомысленное. Он куражился.
Когда я, в тот же вечер, передал Степану Трофимовичу о встрече утром
с Липутиным и о нашем разговоре, — тот, к удивлению моему, чрезвычайно взволновался и задал мне дикий
вопрос: «Знает Липутин или нет?» Я стал ему доказывать, что возможности не было узнать так скоро, да и не от кого; но Степан Трофимович стоял на своем.
— Нет, заметьте, заметьте, — подхватил Липутин, как бы и не слыхав Степана Трофимовича, — каково же должно быть волнение и беспокойство, когда
с таким
вопросом обращаются
с такой высоты к такому человеку, как я, да еще снисходят до того, что сами просят секрета. Это что же-с? Уж не получили ли известий каких-нибудь о Николае Всеволодовиче неожиданных?
Вчера вечером, под влиянием разговора у Варвары Петровны (сами можете представить, какое впечатление на меня произвело), обратился я к Алексею Нилычу
с отдаленным
вопросом: вы, говорю, и за границей и в Петербурге еще прежде знали Николая Всеволодовича; как вы, говорю, его находите относительно ума и способностей?
— Еще
вопрос более деликатный: я совершенно вам верю, что вы не склонны встречаться
с людьми и мало
с людьми говорите. Почему вы со мной теперь разговорились?
Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не расслушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз камердинер поправить что-то на столе; а вернее — поглядеть на нас. Шатов вдруг обратился к нему
с громким
вопросом...
— Конечно, от вас нечего больше ждать! —
с негодованием оборвала Варвара Петровна. Ей ясно было теперь, что все что-то знают и между тем все чего-то трусят и уклоняются пред ее
вопросами, хотят что-то скрыть от нее.
Проговорила она теперь все свои ответы не торопясь, тотчас же отвечая на каждый
вопрос с точностию, тихо, ровно, безо всякого следа первоначального внезапного своего волнения и без малейшего смущения, которое могло бы свидетельствовать о сознании хотя бы какой-нибудь за собою вины.
— Не знаете! Не задавали себе такого
вопроса!! — прокричал он
с патетическою иронией. — А коли так, коли так...
Напомню еще вскользь и о полученном ею анонимном письме, о котором она давеча так раздражительно проговорилась Прасковье Ивановне, причем, кажется, умолчала о дальнейшем содержании письма; а в нем-то, может быть, и заключалась разгадка возможности того ужасного
вопроса,
с которым она вдруг обратилась к сыну.
Поверьте, Варвара Петровна, что Николай Всеволодович нисколько не виноват, не ответив на ваш давешний
вопрос тотчас же, радикальным объяснением, несмотря на то что дело плевое; я знаю его еще
с Петербурга.
— Как это жестоко и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мягкости после, а теперь я прошу вас только ответить на первый
вопрос: правда ли всёто, что я говорил, или нет? Если вы находите, что неправда, то вы можете немедленно сделать свое заявление.
— Это не от меня, как знаете; когда скажут, — пробормотал он, как бы несколько тяготясь
вопросом, но в то же время
с видимою готовностию отвечать на все другие
вопросы. На Ставрогина он смотрел, не отрываясь, своими черными глазами без блеску,
с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.
— Н-нет… Я не очень боюсь… Но ваше дело совсем другое. Я вас предупредил, чтобы вы все-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких, как мы
с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, — посмотрел он на часы и встал со стула, — мне хотелось бы сделать вам один совсем посторонний
вопрос.
— Делайте, делайте ваш
вопрос, ради бога, — в невыразимом волнении повторял Шатов, — но
с тем, что и я вам сделаю
вопрос. Я умоляю, что вы позволите… я не могу… делайте ваш
вопрос!
— Ну? — нахмурился вдруг Шатов
с видом человека, которого вдруг перебили на самом важном месте и который хоть и глядит на вас, но не успел еще понять вашего
вопроса.
— Я не встал
с первого вашего слова, не закрыл разговора, не ушел от вас, а сижу до сих пор и смирно отвечаю на ваши
вопросы и… крики, стало быть, не нарушил еще к вам уважения.
Фантазия, Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был поражен, проходя, при встрече
с наездницей и задал материальный
вопрос: «Что бы тогда было?» — то есть в случае.
Спокойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодович сообщил ему, что на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он намерен свой брак сделать повсеместно известным, «как полиции, так и обществу», а стало быть, кончится сам собою и
вопрос о фамильном достоинстве, а вместе
с тем и
вопрос о субсидиях.
— Боюсь только, нет ли тут чего
с егостороны, — продолжала она, не отвечая на
вопрос, даже вовсе его не расслышав. — Опять-таки не мог же он сойтись
с такими людишками. Графиня съесть меня рада, хоть и в карету
с собой посадила. Все в заговоре — неужто и он? Неужто и он изменил? (Подбородок и губы ее задрожали.) Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?
— Одна поехала или
с Дарьей Павловной? — быстрым
вопросом перебил старика Николай Всеволодович и крепко нахмурился, услышав, что Дарья Павловна «отказались по нездоровью сопутствовать и находятся теперь в своих комнатах».
— Ну пусть их. А знаете, у вас вертится один
вопрос, я по глазам вашим вижу, — прибавил он
с злобною и раздражительною улыбкой.
— Тут не молодежь, Иван Александрович, — замечает подвернувшийся третий, — тут не о молодежи
вопрос; тут звезда-с, а не какой-нибудь один из молодежи; вот как понимать это надо.
И когда, уже в высших классах, многие из юношей, преимущественно русских, научились толковать о весьма высоких современных
вопросах, и
с таким видом, что вот только дождаться выпуска, и они порешат все дела, — Андрей Антонович всё еще продолжал заниматься самыми невинными школьничествами.
С тех пор он рукописи не возвращал, хотя и забегал ежедневно, а на
вопрос отвечал только смехом; под конец объявил, что потерял ее тогда же на улице.
— Да кто управляет-то? три человека
с полчеловеком. Ведь, на них глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам
вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.
Когда вошли Ставрогин и Верховенский, щеки ее были красны, как клюква: она только что разбранилась
с дядей за убеждения по женскому
вопросу.
— Посвятив мою энергию на изучение
вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем,
с древнейших времен до нашего 187… года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называется человеком.
Но, признаюсь, для меня все-таки остается нерешенный
вопрос: каким образом пустую, то есть обыкновенную, толпу просителей — правда, в семьдесят человек — так-таки
с первого приема,
с первого шагу обратили в бунт, угрожавший потрясением основ?
Догадавшись, что сглупил свыше меры, — рассвирепел до ярости и закричал, что «не позволит отвергать бога»; что он разгонит ее «беспардонный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить в бога, «а стало быть, и жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его ум, даже если б он был и
с плохими способностями (а я вовсе не
с плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..» Он кричал, что женский
вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «
с казаком-с!».
Политическая, например, сторона
вопроса не могла ее озаботить: Петр Степанович уже раза четыре внушал ей, что шпигулинских буянов надо бы всех пересечь, а Петр Степанович,
с некоторого времени, действительно стал для нее чрезвычайным авторитетом.
Во-первых, уже то было странно, что он вовсе не удивился и выслушал Лизу
с самым спокойным вниманием. Ни смущения, ни гнева не отразилось в лице его. Просто, твердо, даже
с видом полной готовности ответил он на роковой
вопрос...
Какие-то Лямшины, Телятниковы, помещики Тентетниковы, доморощенные сопляки Радищевы, скорбно, но надменно улыбающиеся жидишки, хохотуны заезжие путешественники, поэты
с направлением из столицы, поэты взамен направления и таланта в поддевках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностию своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря на железную дорогу; генералы, перебежавшие в адвокаты; развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский
вопрос, — всё это вдруг у нас взяло полный верх, и над кем же?
Но откуда же вы теперь? —
с боязливым видом ускорял он
вопросы, в глубоком недоумении посматривая на Маврикия Николаевича, — mais savez-vous l’heure qu’il est! [но знаете ли вы, который теперь час? (фр.)]
На разные тревожные
вопросы о Ставрогине он прямо заявил, что катастрофа
с Лебядкиным, по его мнению, чистый случай и виновен во всем сам Лебядкин, показывавший деньги.
Виргинский в продолжение дня употребил часа два, чтоб обежать всех нашихи возвестить им, что Шатов наверно не донесет, потому что к нему воротилась жена и родился ребенок, и, «зная сердце человеческое», предположить нельзя, что он может быть в эту минуту опасен. Но, к смущению своему, почти никого не застал дома, кроме Эркеля и Лямшина. Эркель выслушал это молча и ясно смотря ему в глаза; на прямой же
вопрос: «Пойдет ли он в шесть часов или нет?» — отвечал
с самою ясною улыбкой, что, «разумеется, пойдет».
На
вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? — он
с горячею торопливостью ответил, что «для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но
с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, — вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться».
Начали быстро собираться, чтобы поспеть к полуденному поезду. Но не прошло получаса, как явился из Скворешников Алексей Егорыч. Он доложил, что Николай Всеволодович «вдруг» приехали поутру,
с ранним поездом, и находятся в Скворешниках, но «в таком виде, что на
вопросы не отвечают, прошли по всем комнатам и заперлись на своей половине…»