Неточные совпадения
—
Так я и думала… что не вы!
Почему вы сами никогда
так не скажете,
так коротко и метко, а всегда
так длинно тянете? Это гораздо лучше, чем давеча про административный восторг…
— Ma foi, chére [Право же, дорогая (фр.).]…
почему? Во-первых, потому, вероятно, что я все-таки не Паскаль, et puis [и затем (фр.).]… во-вторых, мы, русские, ничего не умеем на своем языке сказать… По крайней мере до сих пор ничего еще не сказали…
«
Почему это, я заметил, — шепнул мне раз тогда Степан Трофимович, —
почему это все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и
такие неимоверные скряги, приобретатели, собственники, и даже
так, что чем больше он социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник…
почему это?
Без сомнения, он вспоминал в ней ребенка, которого
так когда-то любил; но, кроме того, он, неизвестно
почему, воображал, что тотчас же найдет подле нее облегчение всем своим настоящим мукам и даже разрешит свои важнейшие сомнения.
Почему бы он пропал от Липутина, я не знал, да и цены не придавал слову; я всё приписывал нервам. Но все-таки испуг его был необычайный, и я решился пристально наблюдать.
— Как? Как это вы сказали… ах черт! — воскликнул пораженный Кириллов и вдруг рассмеялся самым веселым и ясным смехом. На мгновение лицо его приняло самое детское выражение и, мне показалось, очень к нему идущее. Липутин потирал руки в восторге от удачного словца Степана Трофимовича. А я все дивился про себя: чего Степан Трофимович
так испугался Липутина и
почему вскричал «я пропал», услыхав его.
— Вы думаете? — улыбнулся он с некоторым удивлением. —
Почему же? Нет, я… я не знаю, — смешался он вдруг, — не знаю, как у других, и я
так чувствую, что не могу, как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил, — заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
— А скажите, если позволите,
почему вы не
так правильно по-русски говорите? Неужели за границей в пять лет разучились?
Почему Прасковье непременно
так хочется, чтобы Nicolas оказался сумасшедшим?
— А попросил бы, может, и сказала бы; может, и сказала бы! — восторженно повторила она. —
Почему не попросишь? Попроси, попроси меня хорошенько, Шатушка, может, я тебе и скажу; умоли меня, Шатушка,
так чтоб я сама согласилась… Шатушка, Шатушка!
— Что
так, Прасковья Ивановна,
почему бы тебе и не сесть у меня? Я от покойного мужа твоего всю жизнь искреннею приязнию пользовалась, а мы с тобой еще девчонками вместе в куклы в пансионе играли.
—
Почему же? — как-то не
так уже твердо спросила Варвара Петровна.
— Нет, не басню Крылова хочу я прочесть, а мою басню, собственную, мое сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до
такой степени уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает великим баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут памятник в Летнем саду, для игры в детском возрасте. Вы вот спрашиваете, сударыня: «
Почему?» Ответ на дне этой басни, огненными литерами!
Теперь же, — теперь же, не знаю
почему, он с первого же взгляда показался мне решительным, неоспоримым красавцем,
так что уже никак нельзя было сказать, что лицо его походит на маску.
Но
так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный,
так почему мне им не воспользоваться искусственно?
— Любопытно,
почему вы
так теперь откровенны?
— Не сердитесь, не сердитесь, не сверкайте глазами… Впрочем, вы не сверкаете. Вам любопытно,
почему я
так откровенен? Да именно потому, что всё теперь переменилось, кончено, прошло и песком заросло. Я вдруг переменил об вас свои мысли. Старый путь кончен совсем; теперь я уже никогда не стану вас компрометировать старым путем, теперь новым путем.
— Я тоже не знаю,
почему зло скверно, а добро прекрасно, но я знаю,
почему ощущение этого различия стирается и теряется у
таких господ, как Ставрогины, — не отставал весь дрожавший Шатов, — знаете ли,
почему вы тогда женились,
так позорно и подло?
Таким образом достигались две цели — и поэтическая и служебная; но теперь была и третья, особенная и весьма щекотливая цель: капитан, выдвигая на сцену стихи, думал оправдать себя в одном пункте, которого почему-то всего более для себя опасался и в котором всего более ощущал себя провинившимся.
— Нет, я никогда не мог узнать, чего вы хотите; мне кажется, что вы интересуетесь мною, как иные устарелые сиделки интересуются почему-либо одним каким-нибудь больным сравнительно пред прочими, или, еще лучше, как иные богомольные старушонки, шатающиеся по похоронам, предпочитают иные трупики непригляднее пред другими. Что вы на меня
так странно смотрите?
Третий вдруг брякнул:
почему у нас
так часто стали вешаться и застреливаться, — точно с корней соскочили, точно пол из-под ног у всех выскользнул?
Маврикий Николаевич взял стакан, отдал военный полупоклон и начал пить. Не знаю
почему, все наши
так и покатились со смеху.
—
Почему же вздор-с? — тотчас же подхватил хромой, как будто
так и ждал от него первого слова, чтобы вцепиться.
Мы провозгласим разрушение…
почему,
почему, опять-таки, эта идейка
так обаятельна!
Обо всем этом стало слишком хорошо известно там, откуда выходили анекдоты; вот
почему, мне кажется, и наросла
такая ненависть в семействах к Юлии Михайловне в самое последнее время.
Вот
почему всяк про себя и ожидал скандала; а если уж
так его ожидали, то как мог он не осуществиться?
— Что
такое, я не пойму:
почему руки грязны? — с недоумением посмотрела Юлия Михайловна.
И
почему наверно знаете, что поехала в Скворешники?» — он ответил, что случился тут потому, что проходил мимо, а увидав Лизу, даже подбежал к карете (и все-таки не разглядел, кто в карете, при его-то любопытстве!), а что Маврикий Николаевич не только не пустился в погоню, но даже не попробовал остановить Лизу, даже своею рукой придержал кричавшую во весь голос предводительшу: «Она к Ставрогину, она к Ставрогину!» Тут я вдруг вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу...
Необходимость же попугать тесно связывалась с его тогдашними замыслами, ей, разумеется, неизвестными, и только потом, дней пять спустя, догадалась она,
почему он
так сомневался в ее молчании и
так опасался новых взрывов ее негодования…
— Это что же, комплимент? А впрочем, и чай холодный, — значит, всё вверх дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то примечаю там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом курица!.. Но
почему ж до сих пор не початая? Стало быть, мы находились в
таком настроении духа, что даже и курицу…
—
Почему вы предположили, что я так-таки в Петербург? — еще открытее засмеялся и Петр Степанович.
Ну что будет он делать в
таком именно городе и
почему не в другом?
Неточные совпадения
Трудно даже и сказать,
почему это; видно, уже народ
такой, только и удаются те совещания, которые составляются для того, чтобы покутить или пообедать, как — то: клубы и всякие воксалы [Воксал (англ. vauxholl) — увеселительное заведение, собрание; впоследствии это название было присвоено станционным помещениям на железной дороге.] на немецкую ногу.
Так хорошо и верно видел он многие вещи,
так метко и ловко очерчивал в немногих словах соседей помещиков,
так видел ясно недостатки и ошибки всех,
так хорошо знал историю разорившихся бар — и
почему, и как, и отчего они разорились,
так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего человека.
Иной, может быть, и не
так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, неизвестно
почему, приходит сам собою: а что скажут дети?
Почему не
так, как птица,
почему не вылупливается из яйца?
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно
почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж,
так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или
так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.