Неточные совпадения
Место воспитателя было принято еще и потому,
что и именьице, оставшееся
после первой супруги Степана Трофимовича, — очень маленькое, — приходилось совершенно рядом со Скворешниками, великолепным подгородным имением Ставрогиных в нашей губернии.
Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй, умрет, если это случится. Я положительно знаю,
что Степан Трофимович несколько раз, и иногда
после самых интимных излияний глаз на глаз с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал с дивана и начинал колотить кулаками в стену.
Но вот
что случалось почти всегда
после этих рыданий: назавтра он уже готов был распять самого себя за неблагодарность; поспешно призывал меня к себе или прибегал ко мне сам, единственно чтобы возвестить мне,
что Варвара Петровна «ангел чести и деликатности, а он совершенно противоположное».
Гигант до того струсил,
что даже не защищался и всё время, как его таскали, почти не прерывал молчания; но
после таски обиделся со всем пылом благородного человека.
Впадали и в общечеловеческое, строго рассуждали о будущей судьбе Европы и человечества; докторально предсказывали,
что Франция
после цезаризма разом ниспадет на степень второстепенного государства, и совершенно были уверены,
что это ужасно скоро и легко может сделаться.
Случилось, и как нарочно сейчас
после слухов об Антоне Петрове,
что и в нашей губернии, и всего-то в пятнадцати верстах от Скворешников, произошло некоторое недоразумение, так
что сгоряча послали команду.
Денег Варвара Петровна посылала ему не жалея, несмотря на то
что после реформы доход с ее имений упал до того,
что в первое время она и половины прежнего дохода не получала.
Губернатора, как нарочно, не случилось тогда в городе; он уехал неподалеку крестить ребенка у одной интересной и недавней вдовы, оставшейся
после мужа в интересном положении; но знали,
что он скоро воротится.
Но обо всех этих любопытных событиях скажу
после; теперь же ограничусь лишь тем,
что Прасковья Ивановна привезла так нетерпеливо ожидавшей ее Варваре Петровне одну самую хлопотливую загадку: Nicolas расстался с ними еще в июле и, встретив на Рейне графа К., отправился с ним и с семейством его в Петербург.
Я промолчал, но слова эти на многое намекали.
После того целых пять дней мы ни слова не упоминали о Липутине; мне ясно было,
что Степан Трофимович очень жалел о том,
что обнаружил предо мною такие подозрения и проговорился.
— Алексей Нилыч сами только
что из-за границы,
после четырехлетнего отсутствия, — подхватил Липутин, — ездили для усовершенствования себя в своей специальности, и к нам прибыли, имея основание надеяться получить место при постройке нашего железнодорожного моста, и теперь ответа ожидают. Они с господами Дроздовыми, с Лизаветой Николаевной знакомы чрез Петра Степановича.
А я ему (всё под тем же вчерашним влиянием и уже
после разговора с Алексеем Нилычем): а
что, говорю, капитан, как вы полагаете с своей стороны, помешан ваш премудрый змий или нет?
А помните ваши рассказы о том, как Колумб открывал Америку и как все закричали: «Земля, земля!» Няня Алена Фроловна говорит,
что я
после того ночью бредила и во сне кричала: «Земля, земля!» А помните, как вы мне историю принца Гамлета рассказывали?
Лицо у него было сердитое, и странно мне было,
что он сам заговорил. Обыкновенно случалось прежде, всегда, когда я заходил к нему (впрочем, очень редко),
что он нахмуренно садился в угол, сердито отвечал и только
после долгого времени совершенно оживлялся и начинал говорить с удовольствием. Зато, прощаясь, опять, всякий раз, непременно нахмуривался и выпускал вас, точно выживал от себя своего личного неприятеля.
Он вдруг встал, повернулся к своему липовому письменному столу и начал на нем что-то шарить. У нас ходил неясный, но достоверный слух,
что жена его некоторое время находилась в связи с Николаем Ставрогиным в Париже и именно года два тому назад, значит, когда Шатов был в Америке, — правда, уже давно
после того, как оставила его в Женеве. «Если так, то зачем же его дернуло теперь с именем вызваться и размазывать?» — подумалось мне.
Я тотчас же рассказал всё, в точном историческом порядке, и прибавил,
что хоть я теперь и успел одуматься
после давешней горячки, но еще более спутался: понял,
что тут что-то очень важное для Лизаветы Николаевны, крепко желал бы помочь, но вся беда в том,
что не только не знаю, как сдержать данное ей обещание, но даже не понимаю теперь,
что именно ей обещал.
Эта тихая, спокойная радость, выражавшаяся и в улыбке ее, удивила меня
после всего,
что я слышал о казацкой нагайке и о всех бесчинствах братца.
У ней какие-то припадки нервные, чуть не ежедневные, и ей память отбивают, так
что она
после них всё забывает,
что сейчас было, и всегда время перепутывает.
Знали,
что пожалует губернаторша, в первый раз
после своего к нам прибытия.
Выражение лица словно болезненное, но это только кажется, У него какая-то сухая складка на щеках и около скул,
что придает ему вид как бы выздоравливающего
после тяжкой болезни.
— Ну и довольно; об этом мы
после. Так ведь и знал,
что зашалишь. Ну будь же немного потрезвее, прошу тебя.
— Довольно,
после, остановитесь на минуту, прошу вас. О, как я хорошо сделала,
что допустила вас говорить!
— И вам
после этого непонятно,
что он не смеется над нею, как все!
— Как это жестоко и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мягкости
после, а теперь я прошу вас только ответить на первый вопрос: правда ли всёто,
что я говорил, или нет? Если вы находите,
что неправда, то вы можете немедленно сделать свое заявление.
— Ба, да и я теперь всё понимаю! — ударил себя по лбу Петр Степанович. — Но… но в какое же положение я был поставлен
после этого? Дарья Павловна, пожалуйста, извините меня!..
Что ты наделал со мной
после этого, а? — обратился он к отцу.
Также и то,
что дня через два
после своего визита Юлия Михайловна посылала узнать о здоровье Варвары Петровны нарочного.
Даже супруга своего поставила к Петру Степановичу в отношения почти фамилиарные, так
что господин фон Лембке жаловался… но об этом тоже
после.
А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня
после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому
что, в сущности, с этого вечера и началась «новая история».
— Я, конечно, понимаю застрелиться, — начал опять, несколько нахмурившись, Николай Всеволодович,
после долгого, трехминутного задумчивого молчания, — я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и… смешной, так
что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: «Один удар в висок, и ничего не будет». Какое дело тогда до людей и
что они будут плевать тысячу лет, не так ли?
— Не беспокойтесь, я вас не обманываю, — довольно холодно продолжал Ставрогин, с видом человека, исполняющего только обязанность. — Вы экзаменуете,
что мне известно? Мне известно,
что вы вступили в это общество за границей, два года тому назад, и еще при старой его организации, как раз пред вашею поездкой в Америку и, кажется, тотчас же
после нашего последнего разговора, о котором вы так много написали мне из Америки в вашем письме. Кстати, извините,
что я не ответил вам тоже письмом, а ограничился…
Вы же, в надежде или под условием,
что это будет последним их требованием и
что вас
после того отпустят совсем, взялись.
Нельзя пропустить, для характеристики лица,
что главным поводом к его отставке послужила столь долго и мучительно преследовавшая его мысль о сраме фамилии,
после обиды, нанесенной отцу его, в клубе, четыре года тому назад, Николаем Ставрогиным.
Он тотчас же узнал от Алексея Егоровича,
что Варвара Петровна, весьма довольная выездом Николая Всеволодовича — первым выездом
после восьми дней болезни — верхом на прогулку, велела заложить карету и отправилась одна, «по примеру прежних дней, подышать чистым воздухом, ибо восемь дней, как уже забыли,
что означает дышать чистым воздухом».
— Я согласен,
что основная идея автора верна, — говорил он мне в лихорадке, — но ведь тем ужаснее! Та же наша идея, именно наша; мы, мы первые насадили ее, возрастили, приготовили, — да и
что бы они могли сказать сами нового,
после нас! Но, боже, как всё это выражено, искажено, исковеркано! — восклицал он, стуча пальцами по книге. — К таким ли выводам мы устремлялись? Кто может узнать тут первоначальную мысль?
Но все-таки ее беспокоило,
что он как-то уж очень мало восприимчив и,
после долгого, вечного искания карьеры, решительно начинал ощущать потребность покоя.
Юлия Михайловна, как передавали мне, выразилась потом,
что с этого зловещего утра она стала замечать в своем супруге то странное уныние, которое не прекращалось у него потом вплоть до самого выезда, два месяца тому назад, по болезни, из нашего города и, кажется, сопровождает его теперь и в Швейцарии, где он продолжает отдыхать
после краткого своего поприща в нашей губернии.
Но Варвара Петровна тотчас же смекнула в своем быстром уме,
что после праздника никто не помешает ей дать свой особый праздник, уже в Скворешниках, и снова созвать весь город.
— Убир-райся! — проскрежетал Андрей Антонович. — Делай,
что хочешь…
после… О, боже мой!
Старушка извещала в Москву чуть не каждый день о том, как он почивал и
что изволил скушать, а однажды отправила телеграмму с известием,
что он,
после званого обеда у градского головы, принужден был принять ложку одного лекарства.
Он встал с дивана и начал прохаживаться по комнате из угла в угол, для моциону,
что исполнял каждый раз
после завтрака.
— Вы ведь, кажется, приехали потому,
что там эпидемии
после войны ожидали?
Тем более
что и свадьба наша
после теперешнего моего шага уже никак невозможна.
— А такой вопрос,
что после него станет ясно: оставаться нам вместе или молча разобрать наши шапки и разойтись в свои стороны.
— Боже меня упаси! — вздрогнул он и вскочил с места. — Ни за
что, никогда,
после того,
что было сказано при прощанье в Скворешниках, ни-ког-да!
Что же до людей поэтических, то предводительша, например, объявила Кармазинову,
что она
после чтения велит тотчас же вделать в стену своей белой залы мраморную доску с золотою надписью,
что такого-то числа и года, здесь, на сем месте, великий русский и европейский писатель, кладя перо, прочел «Merci» и таким образом в первый раз простился с русскою публикой в лице представителей нашего города, и
что эту надпись все уже прочтут на бале, то есть всего только пять часов спустя
после того, как будет прочитано «Merci».
Я
после узнал,
что Юлия Михайловна до последней минуты ожидала Петра Степановича, без которого в последнее время и ступить не могла, несмотря на то
что никогда себе в этом не сознавалась.
Я отступил. Я убежден был как дважды два,
что без катастрофы он оттуда не выйдет. Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять фигура приезжего профессора, которому очередь была выходить
после Степана Трофимовича и который давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху кулак. Он всё еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему.
Юлия Михайловна ни за
что не соглашалась явиться на бал
после «давешних оскорблений», другими словами, всеми силами желала быть к тому принужденною, и непременно им, Петром Степановичем.
Что она погибла, погибла совсем, — в этом я не сомневался, но психологической стороны дела я решительно не понимал, особенно
после вчерашней сцены ее с Ставрогиным.
Я именно слышал, как она сказала: «простите». Сцена была очень быстра. Но я решительно помню,
что часть публики уже в это самое время устремилась вон из зала, как бы в испуге, именно
после этих слов Юлии Михайловны. Я даже запоминаю один истерический женский крик сквозь слезы...