Неточные совпадения
Таким образом, барон с первого взгляда должен был
понять, какими
людьми Варвара Петровна окружает себя, хотя бы и в губернском уединении.
Она, конечно,
понимала, что ей нельзя водиться с этими
людьми, но все-таки принимала их с жадностию, со всем женским истерическим нетерпением и, главное, всё чего-то ждала.
—
Понимаю, что если вы, по вашим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей
людей, и — забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас.
— Ах, простите, пожалуйста, я совсем не то слово сказала; вовсе не смешное, а так… (Она покраснела и сконфузилась.) Впрочем, что же стыдиться того, что вы прекрасный
человек? Ну, пора нам, Маврикий Николаевич! Степан Трофимович, через полчаса чтобы вы у нас были. Боже, сколько мы будем говорить! Теперь уж я ваш конфидент, и обо всем, обо всем,
понимаете?
— Он это про головы сам выдумал, из книги, и сам сначала мне говорил, и
понимает худо, а я только ищу причины, почему
люди не смеют убить себя; вот и всё. И это всё равно.
—
Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я
понимаю, — заметил я, — и так природа велела.
— Знаешь что, Шатушка, — покачала она головой, —
человек ты, пожалуй, и рассудительный, а скучаешь. Странно мне на всех вас смотреть; не
понимаю я, как это
люди скучают. Тоска не скука. Мне весело.
— То есть в том смысле, что чем хуже, тем лучше, я
понимаю,
понимаю, Варвара Петровна. Это вроде как в религии: чем хуже
человеку жить или чем забитее или беднее весь народ, тем упрямее мечтает он о вознаграждении в раю, а если при этом хлопочет еще сто тысяч священников, разжигая мечту и на ней спекулируя, то… я
понимаю вас, Варвара Петровна, будьте покойны.
— Вы
поймете тогда тот порыв, по которому в этой слепоте благородства вдруг берут
человека даже недостойного себя во всех отношениях,
человека, глубоко не понимающего вас, готового вас измучить при всякой первой возможности, и такого-то
человека, наперекор всему, воплощают вдруг в какой-то идеал, в свою мечту, совокупляют на нем все надежды свои, преклоняются пред ним, любят его всю жизнь, совершенно не зная за что, — может быть, именно за то, что он недостоин того…
— Друг мой, настоящая правда всегда неправдоподобна, знаете ли вы это? Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи.
Люди всегда так и поступали. Может быть, тут есть, чего мы не
понимаем. Как вы думаете, есть тут, чего мы не
понимаем, в этом победоносном визге? Я бы желал, чтобы было. Я бы желал.
Но
понимаешь ли, кричу ему,
понимаешь ли ты, что
человеку кроме счастья, так же точно и совершенно во столько же, необходимо и несчастие!
— Я, конечно,
понимаю застрелиться, — начал опять, несколько нахмурившись, Николай Всеволодович, после долгого, трехминутного задумчивого молчания, — я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и… смешной, так что запомнят
люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: «Один удар в висок, и ничего не будет». Какое дело тогда до
людей и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?
— Ну? — нахмурился вдруг Шатов с видом
человека, которого вдруг перебили на самом важном месте и который хоть и глядит на вас, но не успел еще
понять вашего вопроса.
— Отчего же и нет? Ведь вы же умный
человек и, конечно, сами не веруете, а слишком хорошо
понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ абрютировать. Правда честнее лжи.
— Это… это… черт… Я не виноват ведь, что в вас верю! Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего
человека и, главное, толкового… способного то есть
понять… черт…
Вы
поймете и сами покажете дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую мечту сумасбродного
человека… от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как черт знает там какой небывалый государственный заговор!..
Официальная и даже секретная история «нового поколения» ему была довольно известна, —
человек был любопытный и прокламации собирал, — но никогда не
понимал он в ней самого первого слова.
«Этот неуч, — в раздумье оглядывал его искоса Кармазинов, доедая последний кусочек и выпивая последний глоточек, — этот неуч, вероятно,
понял сейчас всю колкость моей фразы… да и рукопись, конечно, прочитал с жадностию, а только лжет из видов. Но может быть и то, что не лжет, а совершенно искренно глуп. Гениального
человека я люблю несколько глупым. Уж не гений ли он какой у них в самом деле, черт его, впрочем, дери».
Ну, положим, умные
люди не веруют, так ведь это от ума, а ты-то, говорю, пузырь, ты что в боге
понимаешь?
Страшный вызов послышался в этих словах, все это
поняли. Обвинение было явное, хотя, может быть, и для нее самой внезапное. Похоже было на то, когда
человек, зажмуря глаза, бросается с крыши.
— Остановите, во что бы ни стало остановите! — прошептала она в тревоге. Я только пожал плечами; разве можно было остановить
человека решившегося? Увы, я
понял Степана Трофимовича.
О боже! — всплеснул он руками, — десять лет назад я точно так же кричал в Петербурге, с эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же они не
понимали ничего, смеялись и шикали, как теперь; коротенькие
люди, чего вам недостает, чтобы
понять?
— Да
поймите же по крайней мере, что он сумасшедший теперь
человек! — кричал изо всей силы Петр Степанович. — Ведь все-таки жена его убита. Видите, как он бледен… Ведь он с вами же всю ночь пробыл, ни на минуту не отходил, как же его подозревать?
— Ну, это-то всё равно. Я, пожалуй, в то время выйду и постою на крыльце. Если вы умираете и так неравнодушны, то… всё это очень опасно. Я выйду на крыльцо, и предположите, что я ничего не
понимаю и что я безмерно ниже вас
человек.
— Нет, вы не безмерно; вы со способностями, но очень много не
понимаете, потому что вы низкий
человек.
— Черт возьми, придется, — привстал Петр Степанович. — Однако все-таки рано. Послушайте, Кириллов, у Мясничихи застану я того
человека,
понимаете? Или и она наврала?
— Неужели ты не
понимаешь, что
человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых?
— Неужели ты не
понимаешь, что из-за этого только одного можно застрелить себя? Ты не
понимаешь, что может быть такой
человек, один
человек из тысячи ваших миллионов, один, который не захочет и не перенесет.
— Ничего я тут не умею хорошо рассказать, потому сама в большом страхе за них была и
понять не могла, так как они такие умные
люди…
Неточные совпадения
— Я не могу, однако же,
понять только того, — сказала просто приятная дама, — как Чичиков, будучи
человек заезжий, мог решиться на такой отважный пассаж. Не может быть, чтобы тут не было участников.
— Все сделано, и сделано отлично.
Человек этот решительно
понимает один за всех. За это я его поставлю выше всех: заведу особенное, высшее управление и поставлю его президентом. Вот что он пишет…
— Фетюк просто! Я думал было прежде, что ты хоть сколько-нибудь порядочный
человек, а ты никакого не
понимаешь обращения. С тобой никак нельзя говорить, как с
человеком близким… никакого прямодушия, ни искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
Он не мог
понять, как подобное обстоятельство не пришло ему в самом начале рассказа, и сознался, что совершенно справедлива поговорка: «Русский
человек задним умом крепок».
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать
понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют
человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство
человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих <пор> не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и делала книксен.