Неточные совпадения
— Я говорю с вами, как с
человеком, в котором нет ни искры чести. Но, может быть, вы еще не до конца испорчены. Если так, я прошу вас: перестаньте бывать у нас. Тогда я прощу вам вашу клевету. Если вы согласны, дайте вашу руку, — она протянула ему руку: он взял ее, сам не
понимая, что делает.
Нет, Верочка, это не странно, что передумала и приняла к сердцу все это ты, простенькая девочка, не слышавшая и фамилий-то тех
людей, которые стали этому учить и доказали, что этому так надо быть, что это непременно так будет, что «того не может не быть; не странно, что ты
поняла и приняла к сердцу эти мысли, которых не могли тебе ясно представить твои книги: твои книги писаны
людьми, которые учились этим мыслям, когда они были еще мыслями; эти мысли казались удивительны, восхитительны, — и только.
Я тоже честный
человек, мсье Лопухов, и поверьте, я
понимаю кого можно уважать.
Поняв ее, вы и не стали начинать процесса, который не погубил бы
людей, раздраживших вас; вы разочли, что те мелкие неприятности, которые наделали бы им хлопотами по процессу, подвергали бы саму вас гораздо большим хлопотам и убыткам, и потому вы не начали процесса.
С первого же раза все
поняли, что из него можно делать ссуды тем участницам, которым встречается экстренная надобность в деньгах, и никто не захотел присчитывать проценты на занятые деньги: бедные
люди имеют понятие, что хорошее денежное пособие бывает без процентов.
Проницательный читатель, — я объясняюсь только с читателем: читательница слишком умна, чтобы надоедать своей догадливостью, потому я с нею не объясняюсь, говорю это раз — навсегда; есть и между читателями немало
людей не глупых: с этими читателями я тоже не объясняюсь; но большинство читателей, в том числе почти все литераторы и литературщики,
люди проницательные, с которыми мне всегда приятно беседовать, — итак, проницательный читатель говорит: я
понимаю, к чему идет дело; в жизни Веры Павловны начинается новый роман; в нем будет играть роль Кирсанов; и
понимаю даже больше: Кирсанов уже давно влюблен в Веру Павловну, потому-то он и перестал бывать у Лопуховых.
И так пойдет до тех пор, пока
люди скажут: «ну, теперь нам хорошо», тогда уж не будет этого отдельного типа, потому что все
люди будут этого типа, и с трудом будут
понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех
людей?
Он может сам обманываться от невнимательности, может не обращать внимания н факт: так и Лопухов ошибся, когда Кирсанов отошел в первый раз; тогда, говоря чистую правду, ему не было выгоды, стало быть, и охоты усердно доискиваться причины, по которой удалился Кирсанов; ему важно было только рассмотреть, не он ли виноват в разрыве дружбы, ясно было — нет, так не о чем больше и думать; ведь он не дядька Кирсанову, не педагог, обязанный направлять на путь истинный стопы
человека, который сам
понимает вещи не хуже его.
Если наши интересы не связаны с поступками
человека, его поступки, в сущности, очень мало занимают нас, когда мы
люди серьезные, исключая двух случаев, которые, впрочем, кажутся исключениями из правила только
людям, привыкшим
понимать слово «интерес» в слишком узком смысле обыденного расчета.
А подумать внимательно о факте и
понять его причины — это почти одно и то же для
человека с тем образом мыслей, какой был у Лопухова, Лопухов находил, что его теория дает безошибочные средства к анализу движений человеческого сердца, и я, признаюсь, согласен с ним в этом; в те долгие годы, как я считаю ее за истину, она ни разу не ввела меня в ошибку и ни разу не отказалась легко открыть мне правду, как бы глубоко ни была затаена правда какого-нибудь человеческого дела.
Понимаешь ли ты, что если я люблю этого
человека, а ты требуешь, чтоб я дал ему пощечину, которая и по — моему и по — твоему вздор, пустяки, —
понимаешь ли, что если ты требуешь этого, я считаю тебя дураком и низким
человеком, а если ты заставляешь меня сделать это, я убью тебя или себя, смотря по тому, чья жизнь менее нужна, — убью тебя или себя, а не сделаю этого?
Понимаешь ли ты, что подвергать какого-нибудь
человека, — ну, хоть женщину, какому-нибудь из этих по — нашему с тобою и по правде вздоров, — ну, какому-нибудь, все равно,
понимаешь ли ты, что подвергать этому гадко, гнусно, бесчестно?
А тебе, проницательный читатель, я скажу, что это недурные
люди; а то ведь ты, пожалуй, и не
поймешь сам-то; да, недурные
люди.
По этаким надобностям, может быть выводят и уводят
людей в своих произведениях твои великие художники, а я, хоть и плохой писатель, а все-таки несколько получше
понимаю условия художественности.
Конечно, Лопухов во второй записке говорит совершенно справедливо, что ни он Рахметову, ни Рахметов ему ни слова не сказал, каково будет содержание разговора Рахметова с Верою Павловною; да ведь Лопухов хорошо знал Рахметова, и что Рахметов думает о каком деле, и как Рахметов будет говорить в каком случае, ведь порядочные
люди понимают друг друга, и не объяснившись между собою; Лопухов мог бы вперед чуть не слово в слово написать все, что будет говорить Рахметов Вере Павловне, именно потому-то он и просил Рахметова быть посредником.
Она сейчас же увидела бы это, как только прошла бы первая горячка благодарности; следовательно, рассчитывал Лопухов, в окончательном результате я ничего не проигрываю оттого, что посылаю к ней Рахметова, который будет ругать меня, ведь она и сама скоро дошла бы до такого же мнения; напротив, я выигрываю в ее уважении: ведь она скоро сообразит, что я предвидел содержание разговора Рахметова с нею и устроил этот разговор и зачем устроил; вот она и подумает: «какой он благородный
человек, знал, что в те первые дни волнения признательность моя к нему подавляла бы меня своею экзальтированностью, и позаботился, чтобы в уме моем как можно поскорее явились мысли, которыми облегчилось бы это бремя; ведь хотя я и сердилась на Рахметова, что он бранит его, а ведь я тогда же
поняла, что, в сущности, Рахметов говорит правду; сама я додумалась бы до этого через неделю, но тогда это было бы для меня уж не важно, я и без того была бы спокойна; а через то, что эти мысли были высказаны мне в первый же день, я избавилась от душевной тягости, которая иначе длилась бы целую неделю.
Ну, вот тебе, раскушу: если разговаривают два
человека, то из разговора бывает более или менее виден характер этих
людей, —
понимаешь, к чему идет дело?
Понял ли ты теперь, проницательный читатель, что хотя много страниц употреблено на прямое описание того, какой
человек был Рахметов, но что, в сущности, еще гораздо больше страниц посвящено все исключительно тому же, чтобы познакомить тебя все с тем же лицом, которое вовсе не действующее лицо в романе?
— Так, мой милый; и я в последнее время
поняла, что в этом был весь секрет разницы между мною и тобою. Нужно иметь такое дело, от которого нельзя отказаться, которого нельзя отложить, — тогда
человек несравненно тверже.
Не предвидели, кто писал книгу, не
понимают, кто читает ее, что нынешние
люди не принимают в число своих знакомых никого, не имеющего такой души, и не имеют недостатка в знакомых и не считают своих знакомых ничем больше, как просто — напросто нынешними
людьми, хорошими, но очень обыкновенными
людьми.
И все эти
люди, такие прекрасные, так умеющие
понимать красоту, живут для любви, для служения красоте.
Трудно было
людям только
понять, что полезно, они были в твое время еще такими дикарями, такими грубыми, жестокими, безрассудными, но я учила и учила их; а когда они стали
понимать, исполнять было уже не трудно.
— «Иди же еще посмотреть немножко, как живут
люди через несколько времени после того, как стали
понимать то, что давно
понимала ты».
Я не
понимаю, где ж у этих
людей глаза на свое домашнее!
Катерина Васильевна стала собирать все свои воспоминания о Вере Павловне, но в них только и нашлось первое впечатление, которое сделала на нее Вера Павловна; она очень живо описала ее наружность, манеру говорить, все что бросается в глаза в минуту встречи с новым
человеком; но дальше, дальше у нее в воспоминаниях уже, действительно, не было почти ничего, относящегося к Вере Павловне: мастерская, мастерская, мастерская, — и объяснения Веры Павловны о мастерской; эти объяснения она все
понимала, но самой Веры Павловны во все следующее время, после первых слов встречи, она уж не
понимала.