Неточные совпадения
Супруга его да и все дамы были самых последних убеждений, но всё это
выходило у них несколько грубовато, именно — тут была «идея, попавшая на улицу»,
как выразился когда-то Степан Трофимович по другому поводу.
— Уж не знаю,
каким это манером узнали-с, а когда я
вышла и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину, что он умней во всем городе”, так ты им тотчас на то не забудь: “Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с…”»
Прасковья Ивановна, в первом супружестве госпожа Тушина, была,
как и пансионская подруга ее Варвара Петровна, тоже дочерью откупщика прошедшего времени и тоже
вышла замуж с большим приданым.
Но при первом князе, при первой графине, при первом человеке, которого он боится, он почтет священнейшим долгом забыть вас с самым оскорбительным пренебрежением,
как щепку,
как муху, тут же, когда вы еще не успели от него
выйти; он серьезно считает это самым высоким и прекрасным тоном.
— Позвольте узнать,
как мне ближе
выйти на Быкову улицу?
— Ах,
как жаль! — воскликнул Липутин с ясною улыбкой. — А то бы я вас, Степан Трофимович, еще одним анекдотцем насмешил-с. Даже и шел с тем намерением, чтобы сообщить, хотя вы, впрочем, наверно уж и сами слышали. Ну, да уж в другой раз, Алексей Нилыч так торопятся… До свиданья-с. С Варварой Петровной анекдотик-то
вышел, насмешила она меня третьего дня, нарочно за мной посылала, просто умора. До свиданья-с.
— Да и я хочу верить, что вздор, и с прискорбием слушаю, потому что,
как хотите, наиблагороднейшая девушка замешана, во-первых, в семистах рублях, а во-вторых, в очевидных интимностях с Николаем Всеволодовичем. Да ведь его превосходительству что стоит девушку благороднейшую осрамить или чужую жену обесславить, подобно тому
как тогда со мной казус вышел-с? Подвернется им полный великодушия человек, они и заставят его прикрыть своим честным именем чужие грехи. Так точно и я ведь вынес-с; я про себя говорю-с…
Степан Трофимович постоял с минуту в раздумье, как-то не глядя посмотрел на меня, взял свою шляпу, палку и тихо пошел из комнаты. Я опять за ним,
как и давеча.
Выходя из ворот, он, заметив, что я провожаю его, сказал...
Шатов,
как припоминаю теперь, изменился в лице. Он постоял еще несколько секунд и вдруг
вышел из комнаты.
Я
вышел и даже сошел уже с лестницы,
как вдруг лакей догнал меня на крыльце...
— Всё одно
выходит: дорога, злой человек, чье-то коварство, смертная постеля, откудова-то письмо, нечаянное известие — враки всё это, я думаю, Шатушка,
как по-твоему?
А тем временем и шепни мне, из церкви
выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: «Богородица что есть,
как мнишь?» — «Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого».
Знаешь, Шатушка, я сон
какой видела: приходит он опять ко мне, манит меня, выкликает: «Кошечка, говорит, моя, кошечка,
выйди ко мне!» Вот я «кошечке»-то пуще всего и обрадовалась: любит, думаю.
—
Какая правда наружу
вышла в эту неделю? Слушай, Прасковья Ивановна, не раздражай ты меня, объяснись сию минуту, прошу тебя честью:
какая правда наружу
вышла и что ты под этим подразумеваешь?
Я немножко забыл теперь,
как это всё происходило тогда по порядку, потому что
вышла сумятица.
Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он так и хотел было совсем уже
выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала говорить,
как бы спеша предупредить его...
Иногда, впрочем, он и не махал на меня руками. Иногда тоже казалось мне, что принятая таинственная решимость
как бы оставляла его и что он начинал бороться с каким-то новым соблазнительным наплывом идей. Это было мгновениями, но я отмечаю их. Я подозревал, что ему очень бы хотелось опять заявить себя,
выйдя из уединения, предложить борьбу, задать последнюю битву.
Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так,
как бы сам с собой: «Если бога нет, то
какой же я после того капитан?» Взял фуражку, развел руки и
вышел.
— Передать тотчас же,
как я
выйду, и одеваться, — сказал он, вставая с дивана.
— По чрезвычайному дождю грязь по здешним улицам нестерпимая, — доложил Алексей Егорович, в виде отдаленной попытки в последний раз отклонить барина от путешествия. Но барин, развернув зонтик, молча
вышел в темный,
как погреб, отсырелый и мокрый старый сад. Ветер шумел и качал вершинами полуобнаженных деревьев, узенькие песочные дорожки были топки и скользки. Алексей Егорович шел
как был, во фраке и без шляпы, освещая путь шага на три вперед фонариком.
— Виновата я, должно быть, пред нимв чем-нибудь очень большом, — прибавила она вдруг
как бы про себя, — вот не знаю только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата. Молюсь я, бывало, молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан вот и
вышло, что правда была.
Нам не случилось до сих пор упомянуть о его наружности. Это был человек большого роста, белый, сытый,
как говорит простонародье, почти жирный, с белокурыми жидкими волосами, лет тридцати трех и, пожалуй, даже с красивыми чертами лица. Он
вышел в отставку полковником, и если бы дослужился до генерала, то в генеральском чине был бы еще внушительнее и очень может быть, что
вышел бы хорошим боевым генералом.
Только что старик
вышел,
как почти в ту же минуту отворилась та же дверь и на пороге показалась Дарья Павловна. Взгляд ее был спокоен, но лицо бледное.
— Все. То есть, конечно, где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем… А знаешь, старик, я думаю, у вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя
выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я, конечно, говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на «чужих грехах»,
как шута для потехи, за деньги.
Так
как все уже нагляделись, то тотчас же без спору и
вышли, хотя Лямшин и пристал было с чем-то к полицеймейстеру.
Напротив,
выйдите на эстраду с почтенною улыбкой,
как представитель прошедшего века, и расскажите три анекдота, со всем вашим остроумием, так,
как вы только умеете иногда рассказать.
— А я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере
вышел из этих официальностей… Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге;
как вас тут распознаешь? — с некоторым даже достоинством произнес Петр Степанович. — Вот вам кстати и ваш роман, — положил он на стол большую, вескую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутую синею бумагой.
— Зато тебе выгодно,
как шпиону и подлецу! — прокричал ему в дверях Шатов и
вышел совсем.
Ставрогин встал со стула, мигом вскочил и Верховенский и машинально стал спиной к дверям,
как бы загораживая выход. Николай Всеволодович уже сделал жест, чтоб оттолкнуть его от двери и
выйти, но вдруг остановился.
— Стой! Ни шагу! — крикнул он, хватая его за локоть. Ставрогин рванул руку, но не вырвал. Бешенство овладело им: схватив Верховенского за волосы левою рукой, он бросил его изо всей силы об земь и
вышел в ворота. Но он не прошел еще тридцати шагов,
как тот опять нагнал его.
Часом раньше того,
как мы со Степаном Трофимовичем
вышли на улицу, по городу проходила и была многими с любопытством замечена толпа людей, рабочих с Шпигулинской фабрики, человек в семьдесят, может и более.
И потому я совершенно убежден, что хотя Петр Степанович, Липутин, может, и еще кто-нибудь, даже, пожалуй, и Федька, и шмыгали предварительно между фабричными (так
как на это обстоятельство действительно существуют довольно твердые указания) и говорили с ними, но наверно не более
как с двумя, с тремя, ну с пятью, лишь для пробы, и что из этого разговора ничего не
вышло.
«Как-нибудь отличиться в Петербурге хотят, — подумал наш хитрый Илья Ильич,
выходя от фон Лембке, — ну что ж, нам и на руку».
Не доезжая городского валу, «они мне велели снова остановить,
вышли из экипажа и прошли через дорогу в поле; думал, что по
какой ни есть слабости, а они стали и начали цветочки рассматривать и так время стояли, чудно, право, совсем уже я усумнился».
Я воображаю, что ему смутно представлялись дорогою многие весьма интересные вещи, на многие темы, но вряд ли он имел какую-нибудь твердую идею или какое-нибудь определенное намерение при въезде на площадь пред губернаторским домом. Но только лишь завидел он выстроившуюся и твердо стоявшую толпу «бунтовщиков», цепь городовых, бессильного (а может быть, и нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание,
как вся кровь прилила к его сердцу. Бледный, он
вышел из коляски.
Главное, не понимаю,
каким образом он от меня ускользнул, только что мы с ним
вышли на площадь.
–…Должна представляться однообразною, — нарочно повторил Степан Трофимович,
как можно длиннее и бесцеремоннее растягивая каждое слово. — Такова была и моя жизнь за всю эту четверть столетия, et comme on trouve partout plus de moines que de raison, [и так
как монахов везде встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).] и так
как я с этим совершенно согласен, то и
вышло, что я во всю эту четверть столетия…
Все видели,
как Лиза вскочила с дивана, только лишь повернулся Николай Всеволодович уходить, и явно сделала движение бежать за ним, но опомнилась и не побежала, а тихо
вышла, тоже не сказав никому ни слова и ни на кого не взглянув, разумеется в сопровождении бросившегося за нею Маврикия Николаевича…
Он, верно, предполагал, что
выйдет как-нибудь в другом роде; но даже кучка безобразников, аплодировавшая во время выходки, вдруг замолкла, тоже
как бы опешившая.
Зато в задних рядах ни единой выходки, до самого того мгновения, когда господин Кармазинов заговорил, да и тут почти ничего не
вышло особенно дурного, а так,
как будто недоразумение.
Я отступил. Я убежден был
как дважды два, что без катастрофы он оттуда не
выйдет. Между тем
как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять фигура приезжего профессора, которому очередь была
выходить после Степана Трофимовича и который давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху кулак. Он всё еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой. Я как-то почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему.
Мне тотчас рассказали, что капитана нашли с перерезанным горлом, на лавке, одетого, и что зарезали его, вероятно, мертвецки пьяного, так что он и не услышал, а крови из него
вышло «
как из быка»; что сестра его Марья Тимофеевна вся «истыкана» ножом, а лежала на полу в дверях, так что, верно, билась и боролась с убийцей уже наяву.
Кроме того, что ей теперь вся выгода за вас
выйти, потому что ведь все-таки она себя оскандалила, кроме того, я ей про «ладью» наговорил: я именно увидел, что «ладьей»-то на нее и подействуешь, стало быть, вот
какого она калибра девица.
Представьте, я ведь тотчас же,
как вы
вышли ко мне, по лицу догадался, что у вас «несчастье».
Выходили из себя лишь пьяные горланы да люди «срывающиеся», вроде
как тот махавший руками мещанин.
Выходило у него неясно и сбивчиво,
как у человека не хитрого, но который поставлен,
как честный человек, в мучительную необходимость разъяснить разом целую гору недоумений и который, в простодушной своей неловкости, сам не знает, с чего начать и чем кончить.
— Видишь, Петр Степанович, ты меня с самого первоначалу зачал обманывать, потому
как ты
выходишь передо мною настоящий подлец.
— Э, да мы его
вышлем, — отрезала Арина Прохоровна, — на нем лица нет, он только вас пугает; побледнел
как мертвец! Вам-то чего, скажите пожалуйста, смешной чудак? Вот комедия!
— Не входите! — прошептал Шатов и, стремительно схватив его за руку, потащил назад к воротам. — Ждите здесь, сейчас
выйду, я совсем, совсем позабыл о вас! О,
как вы о себе напомнили!
— Ну разумеется, не терять же вещи, — поднял к его лицу фонарь Петр Степанович. — Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо. Пусть он укажет только вам точку, где у него тут зарыто; потом сами выроем. Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота… Но черт возьми,
как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его один, а уже потом
выйдем мы… Странно, что вы спрашиваете, или вы только так?