Неточные совпадения
Как нарочно,
в то же самое время
в Москве схвачена
была и поэма Степана Трофимовича, написанная им еще лет шесть до сего,
в Берлине,
в самой первой его молодости, и ходившая по
рукам,
в списках, между двумя любителями и у одного студента.
Честные
были гораздо непонятнее бесчестных и грубых; но неизвестно
было, кто у кого
в руках.
Виргинский
был как-то лихорадочно-весело настроен и участвовал
в танцах; но вдруг и без всякой предварительной ссоры схватил гиганта Лебядкина, канканировавшего соло, обеими
руками за волосы, нагнул и начал таскать его с визгами, криками и слезами.
Кстати замечу
в скобках, что милый, мягкий наш Иван Осипович, бывший наш губернатор,
был несколько похож на бабу, но хорошей фамилии и со связями, — чем и объясняется то, что он просидел у нас столько лет, постоянно отмахиваясь
руками от всякого дела.
Он вдруг уронил крошечный сак, который держал
в своей левой
руке. Впрочем, это
был не сак, а какая-то коробочка, или, вернее, какой-то портфельчик, или, еще лучше, ридикюльчик, вроде старинных дамских ридикюлей, впрочем не знаю, что это
было, но знаю только, что я, кажется, бросился его поднимать.
Я прочел и удивился, что он
в таком волнении от таких пустяков. Взглянув на него вопросительно, я вдруг заметил, что он, пока я читал, успел переменить свой всегдашний белый галстук на красный. Шляпа и палка его лежали на столе. Сам же
был бледен, и даже
руки его дрожали.
— Может
быть, вам скучно со мной, Г—
в (это моя фамилия), и вы бы желали… не приходить ко мне вовсе? — проговорил он тем тоном бледного спокойствия, который обыкновенно предшествует какому-нибудь необычайному взрыву. Я вскочил
в испуге;
в то же мгновение вошла Настасья и молча протянула Степану Трофимовичу бумажку, на которой написано
было что-то карандашом. Он взглянул и перебросил мне. На бумажке
рукой Варвары Петровны написаны
были всего только два слова: «Сидите дома».
А что суммы у него
есть, так это совершенно уж верно; полторы недели назад на босу ногу ходил, а теперь, сам видел, сотни
в руках.
Лиза улыбнулась мне, но
была бледна. Она стояла посреди комнаты
в видимой нерешимости,
в видимой борьбе; но вдруг взяла меня за
руку и молча, быстро подвела к окну.
— Стало
быть,
в три часа. Стало
быть, правду я предположила вчера у Степана Трофимовича, что вы — несколько преданный мне человек? — улыбнулась она, торопливо пожимая мне на прощанье
руку и спеша к оставленному Маврикию Николаевичу.
Степан Трофимович привстал
было протянуть ему
руку, но Шатов, посмотрев на нас обоих внимательно, поворотил
в угол, уселся там и даже не кивнул нам головой.
У капитана
были и перчатки черные, из которых правую, еще не надеванную, он держал
в руке, а левая, туго напяленная и не застегнувшаяся, до половины прикрывала его мясистую левую лапу,
в которой он держал совершенно новую, глянцевитую и, наверно,
в первый еще раз служившую круглую шляпу.
— Двадцать рублей, сударыня, — вскочил он вдруг с пачкой
в руках и со вспотевшим от страдания лицом; заметив на полу вылетевшую бумажку, он нагнулся
было поднять ее, но, почему-то устыдившись, махнул
рукой.
— То
есть когда летом, — заторопился капитан, ужасно махая
руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, — когда летом
в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак поймет, не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите… (Он всё махал
руками.)
Он
был в сильном и несомненном испуге, с самого того мгновения, как появился Николай Всеволодович; но Петр Степанович схватил его за
руку и не дал уйти.
Капитан поклонился, шагнул два шага к дверям, вдруг остановился, приложил
руку к сердцу, хотел
было что-то сказать, не сказал и быстро побежал вон. Но
в дверях как раз столкнулся с Николаем Всеволодовичем; тот посторонился; капитан как-то весь вдруг съежился пред ним и так и замер на месте, не отрывая от него глаз, как кролик от удава. Подождав немного, Николай Всеволодович слегка отстранил его
рукой и вошел
в гостиную.
— Боже, да ведь он хотел сказать каламбур! — почти
в ужасе воскликнула Лиза. — Маврикий Николаевич, не смейте никогда пускаться на этот путь! Но только до какой же степени вы эгоист! Я убеждена, к чести вашей, что вы сами на себя теперь клевещете; напротив; вы с утра до ночи
будете меня тогда уверять, что я стала без ноги интереснее! Одно непоправимо — вы безмерно высоки ростом, а без ноги я стану премаленькая, как же вы меня поведете под
руку, мы
будем не пара!
Мне кажется, если бы
был такой человек, который схватил бы, например, раскаленную докрасна железную полосу и зажал
в руке, с целию измерить свою твердость, и затем,
в продолжение десяти секунд, побеждал бы нестерпимую боль и кончил тем, что ее победил, то человек этот, кажется мне, вынес бы нечто похожее на то, что испытал теперь,
в эти десять секунд, Николай Всеволодович.
Затем, прежде всех криков, раздался один страшный крик. Я видел, как Лизавета Николаевна схватила
было свою мама за плечо, а Маврикия Николаевича за
руку и раза два-три рванула их за собой, увлекая из комнаты, но вдруг вскрикнула и со всего росту упала на пол
в обмороке. До сих пор я как будто еще слышу, как стукнулась она о ковер затылком.
Правда, собираясь сюда, я
было подумал сначала молчать; но ведь молчать — большой талант, и, стало
быть, мне неприлично, а во-вторых, молчать все-таки ведь опасно; ну, я и решил окончательно, что лучше всего говорить, но именно по-бездарному, то
есть много, много, много, очень торопиться доказывать и под конец всегда спутаться
в своих собственных доказательствах, так чтобы слушатель отошел от вас без конца, разведя
руки, а всего бы лучше плюнув.
Он
было вскочил, махая
руками, точно отмахиваясь от вопросов; но так как вопросов не
было, а уходить
было незачем, то он и опустился опять
в кресла, несколько успокоившись.
— Если изволили предпринять путь отдаленный, то докладываю,
будучи неуверен
в здешнем народишке,
в особенности по глухим переулкам, а паче всего за рекой, — не утерпел он еще раз. Это
был старый слуга, бывший дядька Николая Всеволодовича, когда-то нянчивший его на
руках, человек серьезный и строгий, любивший послушать и почитать от божественного.
Так как не
было колокольчика, то он начал бить
в ворота
рукой.
На
руках у ней
был полуторагодовой ребенок,
в одной рубашонке, с голыми ножками, с разгоревшимися щечками, с белыми всклоченными волосками, только что из колыбели.
Крыльцо пустого дома,
в котором квартировал Шатов,
было незаперто; но, взобравшись
в сени, Ставрогин очутился
в совершенном мраке и стал искать
рукой лестницу
в мезонин. Вдруг сверху отворилась дверь и показался свет; Шатов сам не вышел, а только свою дверь отворил. Когда Николай Всеволодович стал на пороге его комнаты, то разглядел его
в углу у стола, стоящего
в ожидании.
— Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, этого
быть не может, вы, может
быть, еще рассудите, вы не захотите наложить
руки… что подумают, что скажут
в свете?
Может
быть, этот взгляд
был излишне суров, может
быть,
в нем выразилось отвращение, даже злорадное наслаждение ее испугом — если только не померещилось так со сна Марье Тимофеевне; но только вдруг, после минутного почти выжидания,
в лице бедной женщины выразился совершенный ужас; по нем пробежали судороги, она подняла, сотрясая их,
руки и вдруг заплакала, точь-в-точь как испугавшийся ребенок; еще мгновение, и она бы закричала.
Она хотела
было еще что-то сказать, но вдруг опять,
в третий раз, давешний испуг мгновенно исказил лицо ее, и опять она отшатнулась, подымая пред собою
руку.
— Я все пять лет только и представляла себе, как онвойдет. Встаньте сейчас и уйдите за дверь,
в ту комнату. Я
буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму
в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия. Я хочу посмотреть, как это
будет.
Он не ошибся. Николай Всеволодович уже снял
было с себя, левою
рукой, теплый шарф, чтобы скрутить своему пленнику
руки; но вдруг почему-то бросил его и оттолкнул от себя. Тот мигом вскочил на ноги, обернулся, и короткий широкий сапожный нож, мгновенно откуда-то взявшийся, блеснул
в его
руке.
Ей хотелось перелить
в него свое честолюбие, а он вдруг начал клеить кирку: пастор выходил говорить проповедь, молящиеся слушали, набожно сложив пред собою
руки, одна дама утирала платочком слезы, один старичок сморкался; под конец звенел органчик, который нарочно
был заказан и уже выписан из Швейцарии, несмотря на издержки.
Маврикий Николаевич приподнялся с колен. Она стиснула своими
руками его
руки выше локтей и пристально смотрела ему
в лицо. Страх
был в ее взгляде.
— Ну да вот инженер приезжий,
был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может,
в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, — совсем,
в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы
рука не поднялась. Всех как
есть целиком на седьмую версту; я еще
в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
— Разумеется, я вам
рук не связываю, да и не смею. Не можете же вы не следить; только не пугайте гнезда раньше времени, вот
в чем я надеюсь на ваш ум и на опытность. А довольно у вас, должно
быть, своих-то гончих припасено и всяких там ищеек, хе-хе! — весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Петр Степанович.
— Он
был лишь доцентом, всего лишь доцентом, и по чину всего только коллежский асессор при отставке, — ударял он себя
рукой в грудь, — знаков отличия не имеет, уволен из службы по подозрению
в замыслах против правительства. Он состоял под тайным надзором и, несомненно, еще состоит. И ввиду обнаружившихся теперь беспорядков вы, несомненно, обязаны долгом. Вы же, наоборот, упускаете ваше отличие, потворствуя настоящему виновнику.
Петр Степанович прошел сперва к Кириллову. Тот
был, по обыкновению, один и
в этот раз проделывал среди комнаты гимнастику, то
есть, расставив ноги, вертел каким-то особенным образом над собою
руками. На полу лежал мяч. На столе стоял неприбранный утренний чай, уже холодный. Петр Степанович постоял с минуту на пороге.
Мало того,
был даже компрометирован: случилось так, что чрез его
руки,
в молодости, прошли целые склады «Колокола» и прокламаций, и хоть он их даже развернуть боялся, но отказаться распространять их почел бы за совершенную подлость — и таковы иные русские люди даже и до сего дня.
Минуя разговоры — потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет, — я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий
в сочинении социальных романов и
в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бумаге, тогда как деспотизм тем временем
будет глотать жареные куски, которые вам сами
в рот летят и которые вы мимо рта пропускаете, или вы держитесь решения скорого,
в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет
руки и даст человечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бумаге?
Шатов встал действительно; он держал свою шапку
в руке и смотрел на Верховенского. Казалось, он хотел ему что-то сказать, но колебался. Лицо его
было бледно и злобно, но он выдержал, не проговорил ни слова и молча пошел вон из комнаты.
На губах его
была самая сладчайшая из всегдашних его улыбок, обыкновенно напоминающих уксус с сахаром, а
в руках листок почтовой бумаги.
Кто знает, может
быть, пример увлек бы и еще некоторых, если бы
в ту минуту не явился на эстраду сам Кармазинов, во фраке и
в белом галстуке и с тетрадью
в руке.
Но все эти невежественные возгласы задних рядов (не одних, впрочем, задних)
были заглушены аплодисментом другой части публики. Вызывали Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады.
В руках Юлии Михайловны явился роскошный лавровый венок, на белой бархатной подушке,
в другом венке из живых роз.
Что же до Степана Трофимовича, то
в первое мгновение он, казалось, буквально
был раздавлен словами семинариста; но вдруг поднял обе
руки, как бы распростирая их над публикой, и завопил...
Вы именно должны теперь публично заявить, что вы с этим не солидарны, что молодец уже
в руках полиции, а что вы
были необъяснимым образом обмануты.
По обе стороны ее и с нею рядом семенили две стриженые нигилистки, a vis-à-vis [напротив (фр.).] танцевал какой-то тоже пожилой господин, во фраке, но с тяжелою дубиной
в руке и будто бы изображал собою непетербургское, но грозное издание: «Прихлопну — мокренько
будет».
Вдруг раздался громкий смех над одною проделкой
в кадрили: издатель «грозного непетербургского издания», танцевавший с дубиной
в руках, почувствовав окончательно, что не может вынести на себе очков «честной русской мысли», и не зная, куда от нее деваться, вдруг,
в последней фигуре, пошел навстречу очкам вверх ногами, что, кстати, и должно
было обозначать постоянное извращение вверх ногами здравого смысла
в «грозном непетербургском издании».
Лиза закрыла лицо
руками и пошла из дому. Петр Степанович бросился
было за нею, но тотчас воротился
в залу.
Этот прапорщик Эркель
был тот самый заезжий офицерик, который на вечере у Виргинского просидел всё время с карандашом
в руках и с записною книжкой пред собою.
Петр Степанович явился только
в половине девятого. Быстрыми шагами подошел он к круглому столу пред диваном, за которым разместилась компания; шапку оставил
в руках и от чаю отказался. Вид имел злой, строгий и высокомерный. Должно
быть, тотчас же заметил по лицам, что «бунтуют».
И он наставил Кириллову револьвер прямо
в лоб; но почти
в ту же минуту, опомнившись наконец совершенно, отдернул
руку, сунул револьвер
в карман и, не сказав более ни слова, побежал из дому. Липутин за ним. Вылезли
в прежнюю лазейку и опять прошли откосом, придерживаясь за забор. Петр Степанович быстро зашагал по переулку, так что Липутин едва
поспевал. У первого перекрестка вдруг остановился.